понедельник, 9 января 2012 г.

Взгляды С.М. Кравчинского на народнический терроризм в России

Владислав РАЧКОВ

Изучение радикализации сознания революционных народников, их переход от мирных средств к насильственным и, в конечном счёте, к апологетике терроризма представляется крайне важным, как свете последних террористических событий нынешнего времени, так и в плане понимания российской истории и юрой половины XIX - начала XX века. Сергей Михайлович Кравчинский (будучи за границей - Степняк-Кравчинский) - одна из центральных фигур в истории народничества наряду с М.А. Натансоном, Г.В. Плехановым, Л.А. Тихомировым, В.Н. Фигнер и т. п. Кравчинский интересен, прежде всего, как блестящий агитатор, как человек, попытавшийся описать быт и внутренний мир народников, как революционер-деятель народнического движения. Возникает следующий вопрос: что побудило интеллигентного начитанного человека, который не был отъявленным злодеем или сумасшедшим, убить шефа III Отделения Н.В. Мезенцова? Задача данной статьи - проследить эволюцию взглядов Кравчинского по отношению к народническому терроризму, в том числе и с этической точки зрения. Нам представляется, что эта проблема, в отличие от литературной деятельности, хождения «в народ», деятельности в кружке «чайковцев» и в организации «Земля и воля!», его заграничной жизни изучена довольно слабо.

Отношение С.М. Кравчинского к терроризму и с нравственной и с тактической точки зрения менялось на протяжении 1870-х гг. и до конца жизни. До середины 1870-х гг. этические представления С.М. Кравчинского, как в целом, так и на проблему отношения к террористическому насилию, как средству достижения революционных целей, соответствовали в целом представлениям «Большого общества пропаганды».

Вряд ли среди членов «Большого общества пропаганды» хоть один человек мог предложить в качестве средства революционной борьбы убийство жандарма (не говоря уже об убийстве императора). В принципе это подтверждает и сам С.М. Кравчинский: «Русское же правительство нас, социалистов, нас, посвятивших себя делу освобождения страждущих, нас, обрёкших себя на всякие страдания, чтобы избавить от них других, русские правительство довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств, возводим их в систему.

Оно довело нас до этого своей цинической игрой, десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам»[1]. И так, народники решились в 1878 г. на целый ряд убийств, но в 1869-1874 гг. они не могли даже помыслить об этом.

Кравчинский тогда не мог думать о терроризме, ибо, во-первых, в памяти была жива история с потрясшим общественность убийством Иванова нечаевцами; во-вторых, цели «чайковцев» (в состав которых входил Кравчинский до 1874 г.) были, по сути, мирными, выражавшимися в стремлении просвещать народ; в-третьих, Кравчинский, человек, исповедовавший христианскую мораль (хотя и отрицавший христианскую религию), в начале 1870-х гг. ещё не терял друзей и соратников в тюрьмах, перестрелках с жандармами, на эшафотах и т. п.

Революционные народники, отвергая принципы Нечаева в начале 1870-х гг., живя и агитируя в народе, пришли, по крайней мере, частично, к экстремистской же морали в конце этого десятилетия. В этом была парадоксальная, но неумолимая логика революционного народнического движения[2]. Как мы помним, Нечаев велел убить не подчинившегося ему полностью студента Иванова. Всё, что было связано с Нечаевым как минимум до конца 1870-х гг. вызывало отвращение у народников: его обман своих соратников, жесткая централизация его организации, не говоря об убийстве человека вообще и революционного товарища особенно. В литературе и воспоминаниях о «Большом обществе пропаганды», куда С.М. Кравчинский вошёл весной 1872 г., постоянно подчёркивается, что тогда народники часто обсуждали вопросы этики: «Когда в кружке ставилась кандидатура нового члена, то, прежде всего, тщательно обсуждались и взвешивались именно нравственные свойства человека и при том иногда довольно второстепенные, на первый взгляд»[3]. Тот же Л.Э. Шишко отмечает исключительное отвращение к нечаевщине у «чайковцев». Об этом же пишет В.К. Дебагорий-Мокриевич[4]. Л.А. Тихомиров вспоминает: «Заговор Нечаева был некоторого рода насилием над молодёжью... Нечаева... терпеть не могли и всякая «нечаевщина» была подозрительною. Говорить о каких-нибудь заговорах, восстаниях, соединении для этого сил и т.п. было просто невозможно: всякий бы от тебя немедленно отвернулся»[5].

Л.Э. Шишко, как и Л.А. Тихомиров, подтверждает, что цели «чайковцев», а значит и Кравчинского, были иными, чем устройство самой революции. Скорее «чайковцы» хотели подготовить для неё почву. Они «хотели создать среди интеллигенции и преимущественно среди лучшей части студенчества кадры революционно-социалистической или, как чаще выражались тогда, истинно-народной партии в России. С этой целью первоначальными основателями кружка решено было вести систематическую пропаганду среди учащейся молодёжи, устраивать кружки самообразования, землячества и так называемые коммуны, состоявшие из более тесно связанных между собой товарищей»[6].

Цели «чайковцев», исходя из «Записки» П.А. Кропоткина, были следующими: передача земли в собственность всего народа и в пользование крестьянских общин, переход фабрик и заводов во владение рабочих. Полагая, что в сознании народных масс есть потребность в революции, «Записка» ставила во главу угла крестьянское восстание, но не стихийное, как у М.А. Бакунина, а тщательно подготовленное. Способы подготовки восстания сводились к следующему: 1) организация сильной революционной партии, имеющей глубокие корни в самом народе; 2) распространение революционных воззрений в среде крестьянства и городских рабочих; 3) мобилизация всех существующих революционных сил для начала восстания[7]. Итак, мы видим, что «чайковцы» хотели подготовить крестьянское восстание постепенным путем, речь о терактах не шла в принципе.

Вот каким рисует портрет пропагандиста первой половины 1870-х гг. С.М. Кравчинский: «Пропагандисты ничего не хотели для себя. Они были чистейшим олицетворением самоотверженности... Тип пропагандиста семидесятых годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорей религиозными, чем революционными движениями. Социализм был его верой, народ - его божеством. Невзирая на всю очевидность противного, он твердо верил, что не сегодня-завтра произойдёт революция, подобно тому как в средние века люди иногда верили в приближение страшного суда. После первого разочарования он [пропагандист - В.Р.] потерял всякую надежду на победу, и если ещё желал венца, то это был венец из терниев, а не из лавров. Подобно христианину первых веков он шел на муки с ясностью во взоре и выносил их с полным спокойствием духа, - даже с наслаждением, так как знал, что страдает за свою веру. Он был полон любви и ни к кому не питал ненависти, не исключая даже своих палачей.

Таков был пропагандист 1872-1875 гг. В нём было слишком много идеализма, чтобы он мог устоять в предстоявшей трудной и жестокой борьбе. И уже ... на горизонте обрисовывалась сумрачная фигура, озарённая точно адским пламенем, которая с гордо поднятым челом и взором, дышавшим вызовом и местью, стала пролагать свой путь среди устрашённой толпы... То был террорист»[8].

Итак, «хождение в народ» в середине-конце 1870-х гг. заканчивалось для народников тюрьмами. Иногда людей арестовывали только за найденную у них социалистическую книгу. До суда и следствия приходилось сидеть часто по несколько месяцев, а то и лет. Иногда произвольно меняли уже вынесенный приговор на более жёсткий.

По сути, на изменение у Кравчинского и его соратников взглядов на терроризм повлияли следующие факторы: 1) правительственный террор, проявившийся в волне репрессий против народников; 2) поэтизация и романтизация революционного подвига во благо Народу-богоносцу; 3) оторванность интеллигенции от крестьянства, непонимание того, что крестьянам нужна была прежде всего земля, и притом земля от царя; 4) нетерпеливость народников по отношению к историческому процессу (после реформы 1861 г. не прошло и двадцати лет, как нача¬лись первые теракты); 5) неготовность правительства хоть как-то прислушаться к той части общества, что добивалось введе¬ния малой толики либеральных преобразований (например, создания законосовещательного органа при императоре). Вот, что пишет сам Кравчинский: «Целое поколение было беспощадно скошено деспотизмом в припадке овладевшего им безумного страха. Тюрьмы были переполнены заключёнными... прошлое было мрачно, будущее темно и безнадёжно...»[9]. На родники стали понимать, что раздавать пропагандистские книги мало, а надо ещё и агитировать крестьянство против правительства. Но крестьянство тогда даже помогло ловить революционеров как хулителей Бога и царя. Народников продолжали сажать в тюрьмы. «Аресты производились по малейшему подозрению. Какого-нибудь адреса, письма от приятеля, ушедшего «в народ», показания, вымученного от двенадцатилетнего мальчугана, который от испуга не знал, что отвечать на допросе, было достаточно, чтобы бросить человека в тюрьму и томить его годы в ужасном одиночном заключении. Стоит только припомнить, что за время предварительного следствия «по делу 193-х», которое тянулось четыре года, число самоубийств, случаев умопомешательства и смерти между политическими заключёнными достигло громадной цифры 75, Приговоры суда особого присутствия, который был послушным орудием в руках правительства, были безобразно жестоки. Люди приговаривались на десять, двенадцать, пятнадцать лет каторжных работ за несколько революционных разговоров с кучкой рабочих, за прочитанную или данную для прочтения книжку»[10].

Постепенно народники начинают думать о том, как бы противостоять правительству, как бы защитить свою организацию. После ареста 1874 г. народнические организации сначала принимают устав и программу («москвичи»), чуть позже задумываются о конспирации и централизации («южные бунтари»), наконец приходят к выводу о необходимости физического устранения шпионов и доносчиков (это стало происходить с начала 1876 г)[11]. Постепенно то, что первые народники ставили во плану угла - нравственное начало - стало отходить на второй план.

«Млеко любви» социалистов прошлого поколения, - анализировал переход к новой тактике Кравчинский, - превращалось мало-помалу в желчь ненависти. Вытекая из чувства мести, нападения направлялись вначале на ближайших врагов-шпионов, и в разных частях России их было убито около полудюжины.

Было, однако, несомненно, что эти первые попытки необходимо должны были повести к дальнейшим. Уж если тратить время на убийство какого-нибудь шпиона, то почему же оставлять безнаказанным жандарма, поощряющего его гнусное ремесло, или прокурора, который пользуется его донесениями для арестов, или, наконец, шефа жандармов, который руководит всем? А дальше приходилось подумать и, о самом царе, властью которого действует вся эта орда»[12]. «Южные бунтари», чуть позже и землевольцы, стали убивать жандармов, крупных государственных чиновников, позже народовольцы развернули (уже без участия С.М. Кравчинского) «охоту на царя», закончившуюся кровавой и беспрецедентной по последствиям траге¬дией первого марта 1881 г.

Убийства народниками шпионов и доносчиков было подготовительной фазой терроризма, ибо эти убийства не имели общественного резонанса, так как о них, кроме полиции и Третьего Отделения, никто не знал. Первым настоящим терактом 1870-х гг. стал выстрел Веры Засулич 24 января 1878 г. в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова, по приказу которого был высечен розгами заключённый А.С. Боголюбов за то, что не снял шапку перед ним в тюрьме. Как отмечает современный исследователь: «... Парадоксальным образом этот абсолютно беззаконный акт стал своеобразным средством защиты закона и прав личности. Это очень точно почувствовали присяжные заседатели, вынесшие по делу Засулич оправдательный вердикт. Дело Засулич высветило ещё один мотив перехода радикалов к терроризму - при отсутствии в России личных прав и, разумеется, демократических свобод, оружие казалось тем людям, которые не могли взглянуть на историю с точки зрения вечности, единственным средством самозащиты и спра-ведливого возмездия»[13].

Кравчинский горячо поддержал поступок Веры Засулич, назвав её героиней и ангелом мести, а не террористкой. Начиная с выстрела Веры Засулич, идёт дальнейшая радикализация теории и практики революционного народничества. 23 февраля 1878 г. происходит неудачное покушение В.А. Осинского на товарища киевского прокурора М.М. Котляровского. 5 мая 1878 г. Г.А. Попко убил главу киевской жандармерии Г.А. Гейкинга. Убийца сумел уйти от погнавшихся за ним лиц, застрелив одно го из них и ранив двух.

4 августа 1878 г. и сам С.М. Кравчинский кинжалом убил шефа III Отделения Н.В. Мезенцова, хотя всю жизнь революционера мучила совесть, и он говорил, что «террор - ужасная вещь». После убийства Н.В. Мезенцова в середине августа то го же года отдельным изданием появляется прокламация «Смерть за смерть», написанная С.М. Кравчинским, а 25 октября выходит первый номер газеты «Земля и воля!», где им же была написана передовая статья. Эти прокламация и статья очень важны для понимания поворота Кравчинского к терроризму. Основной причиной обращения народников к терроризму революционер считает волну полицейского насилия и, в первую очередь, знаменитый «процесс 193-х»: «Сам... бессовестный Желеховский [товарищ обер-прокурора Сената - В. Р.] публично заявил на нём, что из всех привлечённых им к суду только девятнадцать человек действительно виновны. Все же остальные (вместе, стало быть, с семью-восемью стами выпущенных до суда и просидевших кто год, кто два, кто три), все остальные привлечены лишь для оттенения виновности помянутых девятнадцати. А между тем из этих «оттенителей» восемьдесят человек - почти все молодых, свежих юношей и девушек - умерло либо в самой тюрьме во время четырёхлетнего предварительного заключения, либо тотчас по выходе из тюрьмы, А из выживших нет почти ни одного, кто не вынес бы из тюрьмы весьма серьёзной, часто смертельной болезни»[14].

Сенат нашёл невозможным осудить девятнадцать осуждённых, что требовал Желеховский. Один И.Н. Мышкин был приговорён к каторжным работам. Все прочие были либо оправданы, либо осуждены на лёгкие наказания. «По стараниям шефа жандармов Мезенцева вместе с его достойным пособником графом Паленом [товарищ министра, затем министр юстиции - В.Р.] приговор был отменён и составлен новый... Без всякого отношения к уликам, без всякого внимания к каким бы то ни было указаниям предварительного или судебного следствия, из всех обвинённых выхватили двенадцать человек, которых вместо ссылки и поселения отправили на каторгу - одних в Сибирь, других в центральные тюрьмы. Затем двадцать восемь человек отдали на полный произвол администрации, которая двум из них назначила наказание, превышающее даже то, к которому их формально, независимо от ходатайства, приговорил суд»[15].

Далее Кравчинскии возмущается, что жандармы, прокуроры и прочие представители закона по своему произволу изменяют собственные приговоры в худшую сторону. Он не понимает, почему народников-долгушинцев продолжают держать в тюрьме в то время, как срок их наказания уже кончился. По сути, Кравчинский делает вывод о том, что народникам, живущим в государстве, где даже представители закона закон не соблюдают, ничего не остаётся, кроме как защищать с оружием в руках свои жизнь и свободу,

Если в программе «Земля и воля!» мая 1878 г. терроризм рассматривался как средство самозащиты и дезорганизации правительственных структур, то вскоре становится очевидным также мотив мести, а в конечном счёте народники приходят к выводу об эффективности тактики нападения. Как казалось революционерам, их теракты настолько деморализовывали пра¬вительство, что оно могло задуматься о государственном переустройстве России.

Таковы причины возникновения народнического терроризма по Кравчинскому, поводом же послужила казнь И.М. Ковальского. Далее Кравчинский развивает свою мысль: «Нашлись мстители. Найдутся и последователи... Мы создали над виновниками и распорядителями тех свирепостей, которые совершаются над нами, свой суд, суд справедливый, как те идеи, который мы защищаем, и страшный, как те условия, в которые нас поставило само правительство»[16]. Кравчинский утверждает, что государство с его армией и полицейским аппаратом бессильно и беспомощно против народников, ибо идея служения народу лишает их страха перед правительством. Насилие со стороны правительства вызовет лишь обратную реакцию со стороны народников, чей тайный суд, как меч Дамокла, будет вечно висеть над головами государственных деятелей. С.М. Кравчинский утверждает, что число терактов растёт и будет расти дальше; они будут всё более ужасными и жестокими.

«Много ли нужно было, чтобы наполнить ужасом такие города как Харьков и Киев?» - вопрошает Кравчинский и предлагает в качестве альтернативы требования «Земли и воли!», выполнив которые правительство могло бы избавить Россию от терроризма:

«1) Мы требуем полного прекращения всяких преследований за выражение каких бы то ни было убеждений как словесно, так и печатно.

2) Мы требуем полного уничтожения всякого административного произвола и полной ненаказуемости за поступки какого бы то ни было характера иначе, как по свободному приговору народного суда присяжных.

3) Мы требуем полной амнистии для всех политических преступников без различия категорий и национальности, - что логически вытекает из первых двух требований.

Вот чего мы требуем от вас, господа правительствующие. Большего от вас мы не требуем, потому что большего вы дать не в силах. Это большее в руках буржуазии, у которой мы и вырвем его вместе с жизнью. Но это уже наши счёты. Не мешайтесь в них. Точно также и мы не станем мешаться в ваши домашние дела»[17].

Будучи уже заграницей в конце 1880-х - середине 1890-х гг. С.М. Кравчинский меняет своё отношение к террористической тактике. В 1893 г. ко времени первого издания на русском языке своего труда «Подпольная Россия», Кравчинский пишет к нему «Заключение», в котором в связи с изменившейся революционной ситуацией переоценивает свои прежние воззрения. В «Заключении» он «отказывается от террористического пути борьбы: «Терроризм как система отжил свой век, и воскресить его невозможно». Не осуждая деятельности террористов, по-прежнему   преклоняясь   перед   их   героизмом,   Кравчинский-революционер приходит к исторически верным выводам: «И вот плели народовольцы свой вечный заговор, который ежеминутно обрывался и плёлся снова, и снова обрывался, как та верёвка из кострики, которую в народной легенде отставной солдат должен был сплести, чтобы выбраться из ада. С той только разницей, что в сказке солдат верёвку свою всё-таки сплёл и выбрался, а народовольцы свои верёвки не сплели и остались в аду сами и не могли помочь выбраться из него своей родине». В этом образном описании краха революционного движения много горечи»[18]. Правда, Кравчинский возлагает большие надежды на революционную интеллигенцию и, в меньшей степени, на крестьян.

Группа «Освобождение труда», куда входили его старые товарищи, осудила его «Заключение» к «Подпольной России». Реакция Кравчинского была парадоксальной: он слышал, что группа «Освобождение труда» критикует и не приемлет «Заключение» и должен был бы попытаться отстоять свою точку зрения, но написал им следующее: «Мне хочется, чтобы вы написали мне об этом [о неприятии «Заключения» - В.Р.] в наиболее резкой, даже, если хотите, ругательной форме... Дело в том, что я сам своим заключением не доволен»[19]. Итак, мы видим несколько непоследовательную оценку народников и их тактики.

Идеи о новых средствах борьбы с царизмом революционер воплотил в своём романе «Андрей Кожухов». «Кравчинский писал свой роман в конце 1880-х гг., когда движение революционного народничества, а также различные его течения исторически себя не оправдали, и писателю, продолжавшему бороться с деспотизмом уже новым оружием, незачем было возвращаться к идеологической борьбе 1870-х гг. К этому времени Кравчинский частично пересмотревший свои прежние воззрения, но конца не понявший несостоятельности народнического мировоззрения выдвигает идею солидарности всех демократических сил в борьбе с самодержавием и в основном ориентируется на передовую интеллигенцию, при этом оставаясь непримиримым к либералам, к их реформистским идеям. Свой положительный идеал он по-прежнему ищет в подвигах революционеров, героизм и самоотверженность которых, по его мнению, являются важным моральным фактором исторического развития»[20].

Несмотря на признание неизбежности использования террористических методов народников по отношению к самодержавному аппарату, С.М. Кравчинский не любил вспоминать об убийстве Н.В. Мезенцова, это происшествие не давало покоя совести революционера до конца жизни. «В моральном плане для Кравчинского это было большим душевным потрясением. Позже он говорил Л. Дейчу: «Я долго подготовлялся к этому... Вполне владел собой, был уверен, что рука моя не дрогнет, но внутренне чувствовал себя нехорошо: тяжело подымать руку на другого». О. Любатович в воспоминаниях «Далёкое и недавнее» писала, что Кравчинский никогда не говорил об этом тяжёлом для него дне»[21].

Итак, отношение Кравчинского к террористической тактике прошло три хронологические стадии:

1) начало 1870-х - середина 1870-х гг. - Кравчинский, как и все «чайковцы», признаёт ценность человеческой жизни и всячески избегает насильственных методов борьбы с царизмом;

2) конец 1870-х - середина 1880-х гг. - признание терроризма как охранительного средства от полицейского произвола и даже скрытое восхищение этим методом («...На наших глазах совершается явление поистине необыкновенное, быть может единственное во всей истории: «горсть» смелых людей объявляет войну насмерть всемогущему правительству, со всеми его неизменимыми силами, она одерживает над ними одну за другою несколько кровавых побед; во многих местах обуздывает дотоле ничем не обузданный произвол...»[22]);

3) конец 1880-х - середина 1890-х гг. - Кравчинский считает террористические методы эффективными и актуальными лишь до момента уничтожения «Народной воли», в то время как впоследствии терроризм себя изжил, С.М. Кравчинский предлагает объединиться всей демократической интеллигенции и добиваться признания царизмом гражданских свобод.

С точки зрения нравственной С.М. Кравчинский был одним из немногих революционеров, который не только не бравировал тем, что именно он был карающим убийцей Мезенцова, но, по сути, внутренне раскаивался в содеянном.

Примечания

1. Русский революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. Документальная публикация. / Под ред. Е.Л. Рудницкой. М., 1997. С. 398.
2. Там же. С. 13-20.
3. Шишко Я.Э. Собрание сочинений. Т. 4. Пг.; М., 1918. С. 35.
4. Долгушинцы. Чайковский. Чайковцы. Князь Пётр Кропоткин. Историч. библиотека. / Под ред. Проппера. СПб., 1907. С. 798-799.
5. Тихомиров Л.А. Воспоминания. М., 2003. С. 79-80.
6. Шишко Л.Э. Собр. соч. Т. 4. С. 45.
7. Кан Г.С. «Народная воля». Идеология и лидеры. М., 1997. С. 41
8. Степняк-Кравчинский С.М. Грозовая туча России. М., 2001. С. 41-42.
9. Там же. С. 42.
10. Степняк-Кравчинский С.М. Грозовая туча России. С. 43-45,
11. См. Бовучарский В.Я. Активное народничество 70-х гг. М. 1912. С. 78; Революционеры юга. Сост. Цеховский В. Р. СПб., 1907. С. 5-6.
12. Степняк-Кравчинский С.М. Грозовая туча России. С. 46.
13. Будницкий О.В. Терроризм в российском освободительном движении (вторая половина XIX в. - начало XX в.). М., 2000. С. 77-99.
14. Русский революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. С. 398.
15. Там же. С. 398-399.
16. Русский революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. С. 401.
17. Русский революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. С. 403.
18. Маевская  Т.П. Слово и подвиг. Жизнь и творчество С.М. Степняка-Кравчинского. Киев, 1968. С. 105-108.
19. «Группа Освобождение труда». Сб. № 1. М., 1924. С. 238-239.
20. Маевская Т.П. Слово и  подвиг. Жизнь и творчество С.М. Степняка-Кравчинского. С. 152-158.
21. Там же. С. 65.
22. Русский революционный радикализм в России. Век девятнадцатый. С. 386-387.

Наше отечество. Страницы истории. Вып. 5. М., 2006. С. 99-109

Комментариев нет:

Отправить комментарий