понедельник, 8 марта 2010 г.

Опыт и противоречия построения информационного общества в СССР

Захар ПОПОВИЧ

Коллапс Советского Союза и «советского блока» был своеобразным «спусковым крючком» для начала процессов ускоренного свертывания социальных гарантий в мире. Cоциально-положительные постиндустриальные тенденции наблюдались в мире лишь в тот период, пока продолжалось существование Советского Союза, как системы по крайней мере частично организованной именно по таким принципам. Можно даже утверждать, что «государство благосостояния» существовало до тех пор, пока существовали советские государства, которые служили своеобразным противовесом неолиберальным попыткам ее ликвидации.

Наибезпрецедентнейшим в истории примером роста массовой доступности знания и роли знания в обществе (т.е. настоящего прорыва к «информационному обществу») можно считать именно процессы, которые проходили в 30-те года в СССР. Здесь и полная ликвидация безграмотности (ЛикБез), и беспрецедентное развитие среднего и высшего образования (которое стало доступно миллионам  безграмотных), и неслыханный рост престижности научной деятельности и умственного труда, и невероятный рост тиражей печатной продукции, и массовая электрификация и радиофикация, и появление тысяч передвижных киноустановок, которые сделали доступными лучшие образцы тогдашнего мирового кинематографа практически в каждом украинскому селе. Перечень примеров можно было бы по потребности продолжить.

Масштабное развитие социальных гарантий и постиндустриальных, «информационых» общественных процессов в развитых капиталистических странах приходится именно на тот промежуток времени, когда в СССР сложилась чрезвычайно мощная плановая экономика, которая, если и не обеспечила гражданам более высокого, чем на западе уровня материального благосостояния, то, без сомнения, обеспечила им более широкий доступ к образованию, науке и знаниям. Вспомним хотя бы то, что система школьного образования, включая систему работы с одаренными детьми, в СССР была наилучший в мире, а средний советский рабочий читал книжек в десять раз больше американского, и при том намного лучшего литературного качества. И как бы сейчас не спорили о недостатках советской системы, но тяжело найти добросовестных исследователей, которые бы не признавали этих двух фактов.

Подъем и упадок «постиндустриального общества» в Европе и США непосредственно отвечает подъему и упадка планово-информационного общества в СССР. И этот фундаментальный факт незаслуженно недооценивается исследователями. При чем упадок СССР, как очень хорошо иллюстрирует, в частности, такой исследователь, как Пихорович[1, 2], начался именно из-за отказа от ценностей рабочей солидарности и демократии, и внедрения «рыночных механизмов поощрения», т.е. изменения направления движения от уменьшения сферы обихода товарно-денежных отношений к ее расширению и от усиления, оптимизации и демократизации системы централизованного планирования к ее распаду и дезинтеграции.

Интересно, что эти противоречивые тенденции в СССР сформировали очень интересную деформированную (или «мутантную» по Бузгалину) замороженную форму в основном планово-организованного в интересах рабочих, но не демократического и импотентного общественного порядка, который просуществовал в больше 30-ти лет (по крайней мере с начала 60-х до конца 80-х) и выступал своеобразным гарантом деформированного капитализма «государства благосостояния» на западе.

Оборотной стороной этой деформации социализма стала постоянная неспособность советской системы к внедрению реального демократического информационного общества, отторжение бюрократией попыток организации централизованного планирования на научных демократических основах, с реальным привлечением к управлению широких масс граждан советского общества.

Бузгалин, даже считает, что это стало едва ли не основной причиной распада СССР. Он утверждает, что «вызов информационного общества, которое [тогда] рождалось стал [для СССР] практической проблемой, а внутренние противоречия мутантного социализма достигли такой остроты», что «стал выбор: или преодоление мутации старой [советской] системы и движение в направлении царства свободы, или кризис.»[3].

Итак, между развитием информационного общества в СССР и развитием в направлении собственно социализма, на наш взгляд, существует прямая и стойкая корреляция. Настолько насколько в самом деле строился социализм, настолько развивалось информационное общество. Настолько насколько от дальнейшего строительства социалистического порядка фактически отказались, настолько же и реальное развитие информационного общества прекратилось. И наоборот отказ от внедрения инструментария информационного общества для демократизации и научной оптимизации централизованного планирования и управления (что нанесло бы сокрушительный удар по советской бюрократической системе) был одной из причин гибели советского порядка и распада страны. Что же касается детального исследования природы и причин дезинтеграции советской системы, то эти вопросы, к сожалению, выходят за рамки этой работы.

ОГАС


Рассмотрим детальнее развитие информационного общества в СССР в послевоенный период. С точки зрения упомянутой уже корреляции процессов социализации и информатизации, особенно интересен здесь задел, связанный с внедрением на базе информационных технологий и компьютерных сетей механизмов реальной демократии в рамках централизованного планирования и реальной доступности информационных ресурсов. Следует отметить, что эти очень показательные явления, которые имели место в 60-х, т.е. почти синхронно или даже немного раньше, чем исследование Белла, почти совсем выпадают из поля зрения современных исследователей информационного общества.

Интересно, что разработка принципов и технологий широкополосных компьютерных сетей и реализации на их основе массового доступа к информации и демократическим процедурам планирования и управление была начата в СССР даже раньше, чем появились первые эскизные проекты американской сети ARPANET, которая стала прообразом Интернета. Не говоря уже о том, что в то время когда соответствующие проекты в СССР разрабатывались сознательно, осмысление потенций технологий информационных сетей для демократизации и, используя термин Белла, «социализации» общества, пришло на западе намного позднее.

Речь идет, в частности, о проекте создания Единой государственной сети Вычислительных Центров (ЕДМ ВЦ) и, на ее базе, Общегосударственной Автоматизированной системы (ОГАС), разработка которого была начата под руководством академика Глушкова.

Глушков утверждал, что: «Создание такой сети разрешило бы собирать и оптимально использовать экономическую, научно-техническую и любую другую информацию, а также обмениваться ею в интересах потребителей, что очень важно в наше время перехода к информационному обществу» (воспоминания Глушкова записанные в 1982 г. (за) Малиновским[4], «я выдвинул концепцию не просто отдельных государственных центров, а сети вычислительных центров с отдаленным доступом», «объединенных широкополосными каналами связи», «т.е. вкладывал в понятие коллективного пользования современное техническое содержание»[5].

В сети предлагалось использование пакетных (аналогичных Интернет) и даже более прогрессивных технологий передачи информации, обеспечивать полный широкополосный доступ и управление в реальном времени: «вычислительные центры обмениваются между собой информацией не путем коммутации каналов [традиционный старый способ] и коммутации сообщений, как принято теперь, а с разбивкой на письма. Я предложил соединить эти [центры] широкополосными каналами в обход каналообразующей аппаратуры, чтобы можно было переписывать информацию из магнитной ленты во Владивостоке на ленту в Москве без снижения скорости. Тогда все протоколы сильно упрощаются и сеть приобретает новые свойства.» [6]

Очень важно то, что ОГАС сразу разрабатывалась не просто как паутина сетей и груды электронно-вычислительного железа, а строилась как система, которая предоставляет всем пользователям совокупность экономико-математических средств для статистического метода, метода оптимизации и других методов анализа доступной информации, таким образом, что пользователи могут получать реальную содержательную картину, а не тонуть в информационном море, обобщать реальную картину событий на любом необходимом для них уровне и, соответственно, ответственно и сознательно принимать участие в принятии решений. «Кроме структуры сети, я сразу счел необходимым разработать систему математических моделей для управления экономикой...»[7]

Связанным с этим принципиальным моментом выступает релевантность, надежность и актуальность источников информации, ведь пользователям предоставлялся доступ в первую очередь не к экспертным или социологическим оценкам или прилизанной статистике, а к реальной, гарантировано аутентичной информации о текущей работе реальных экономических объектов. Информация эта объединялась и структурировалась в раздельные банки данных: «Характерным было наличие раздельного банка данных и возможность ... доступа из любой точки системы к любой информации...»[8].

Современные специалисты в области информационных технологий очень высоко оценивают эффективность технологических и проектных решений, на которых строилась ОГАС.

Так Черников, замечает, что: «Информация по запросам экономического характера должна была предоставляться с помощью СУРБД [технология Систем Управления Раздельными Базами Данных]», в системе «нашла бы свою реализацию и идея раздельных расчетов с балансированием нагрузки для каждого узла»[9] (о намерении применить эту технологию прямо говорит Глушков), т.е. технологии, которые много кто считает наиновейшим достижением, и которые только сейчас начинают внедряться в Internet.

Современные корпоративные автоматизированные системы лишь недавно пришли к реализации того, что закладывалось Глушковым в ОГАС, еще тридцать лет назад: «В качестве примера задач, которые должны были решаться с помощью ЕДМ ВЦ, назывались согласование календарных планов производства и материально-технического снабжения по цепочке потребителей и поставщиков - то, что сегодня является стандартной функцией корпоративных ERP-, CRM- и SCM-систем, только в значительно большем масштабе»[10].

Еще одна идея Глушкова, как замечает Черников, заключалась в создании «вторичных баз данных»: «Накопив меньше 20% объема информации, которая имеется во всех ВЦ определенного региона, опорный узел должен удовлетворять больше 80% запросов, которые к нему поступают, не обращаясь непосредственно к этим ВЦ. Не  правда ли, очень напоминает формулировку известного закона, который недавно «открыли» и с удовлетворением цитируют отечественные инновационные компании?» - ехидствует Черников[11]. Однако технологическое совершенство никогда не было для творцов ОГАС главной проблемой, в действительности она подчинялась задачам дальнейшего развития информационного общества в СССР. Причем понималось под этим именно демократическое, социалистическое общество научного планирования.

Фундаментально важно, что замысел ОГАС всегда понимался его разработчиками не как информатизационная  панацея, а именно как инструмент, средство для демократизации и оптимизации научного управления с широчайшим привлечением творческого потенциала всего общества для сознательной реализации солидарных интересов трудящихся: «ОГАС – это именно информационная система, а не автоматизированная система управления народным хозяйством страны, какой ее иногда называют некоторые ученые и специалисты. Нельзя автоматизировать … управление обществом. Научное управление не совместимо с технократическим и узкохозяйственным подходом. Управление – задача … политическая. Управление связано с интересами и нуждами классов, социальных коллективов и групп, оно представляет собой сознательную, творческую работу... предусматривает активное участие больших масс людей, миллионов и миллионов трудящихся. Управление – исключительно высокая форма творчества человека, коллективное творчество, которое в основе своей не подвергается хитроумной автоматизации»[12].

И сутью этого инструмента было создание реальной доступности информации, знаний, механизмов участия в принятии решений. Ведь идея ОГАС не сугубо технологическая - это с одной стороны совокупность технологических средств (универсального коммуникационного инструмента (широкополосной сети), что дает доступ отовсюду к полным, структурированным и актуальным банком данных и баз знаний фактически из всех аспектов общественного производства в объединении с обеспечением всех, подчеркиваю всех, пользователей надежными и совершенными инструментами), а из другой - объединение техники с определенной системой социального управления и общественного порядка. И Глушков всегда подчеркивал, что система эта «централизованное планирование», порядок - «социалистический», а ценности - «отличные от товарно-денежных». Мы уже приводили цитату Винера, которую популяризировал Глушков.

Показательным есть здесь и то, что изначально в системе предполагалось внедрение безденежных расчетов, причем речь шла не о переходе на электронные деньги (что сейчас массово происходит из-за капитализма), а о вытеснении денег из определенных общественных сфер и переход на учет без применения единого денежного эквивалента. И здесь, как уместно указывает Пихорович[13], Глушков не сомневался, что «дальнейшее движение по пути социализма неразрывно связано с преодолением товарно-денежных отношений», а не с внедрением рыночных «стимулов». Глушков также понимает, что преодоление товарно-денежных отношений не может происходить автоматически, для этого необходима демократическая рабочая власть, которая должна его организовать и технически обеспечить.

С целью постепенного уничтожения товарно-денежных отношений, он предлагает сначала правильно организовать распределение с помощью денег, разделив денежное обращение на два сектора. Т.е. фактически ввести отдельные деньги, которые являются эквивалентом работы, и могут быть получены лишь через трудовые доходы нанимаемых работников, которые не используют частные или собственные средства производства, таким образом, что «серые» деньги, которые создаются в часном производстве мелких частных производителей и особенно «черные» деньги от нелегального частного капитала подпольных фабрик не смогут с ними смешиваться. Таким образом, реально существующее в условиях сплошной национализации всей большой и средней (а часто и малой) промышленности, мелкое товарное производство (промыслы, частные участки крестьян, и т.п.) с одного стороны легализовалось, как рыночное, но с другой стороны и ограничивалось и становилось более прозрачным для надзора со стороны социалистического централизованного планирования и более чувствительным для политики его последовательного и сознательного вытеснения социалистическими формами. Отметим, что такое решение, могло бы быть первым шагом к отказу от денег, как единого всеобщего эквивалента даже в сфере распределения потребительских благ. Ведь создание нескольких более адекватных и удобных учетных инструментов подрывает, если не уничтожает единый эквивалент стоимости - основное содержание денег по капитализму.

Глушков формулирует идею так: «Давайте договоримся, что на личные счета в банках будут приниматься перечисления только от официальных организаций, которые платят людям вознаграждение за работу. Снять со своего счета наличные деньги вы можете, но внести туда наличные деньги нельзя...

… Если банк, который включен в систему автоматизированных безналичных расчетов, начнет принимать деньги только от официальных организаций, где люди получают зарплату, в этот кругооборот никак не смогут попасть заработки частные и подозрительные. Однако, в один день и час искоренить все, так называемые «левые» операции с деньгами невозможно. Но после предложенного мероприятия их обращение запрется в своем ограниченном круге. Из первого «официального» круга обращения во второй деньги переходить могут, а вот из второго круга в первый они уже никогда не возвратятся»[14].

Под первым кругом здесь понимаются официальные легальные трудовые доходы работников и их расчеты с официальными организациями, в том числе за все услуги и товары, которые граждане получают через государственную систему распределения. Этот круг обращения расчетов между гражданами и государственными организациями включал в СССР государственную торговлю всеми видами потребительских товаров, систему предоставления бытовых услуг через «Дома быта», оплату услуг связи и проезда в общественном транспорте, расчеты с ЖЕК-ами за услуги по содержанию жилья, электроэнергию, газ, воду, другие коммунальные услуги. В то время в СССР доминировал указанный круг официального обращения  и должен был подвергнуться в перспективе полному переведению на электронные расчеты, а со временем и на безденежный электронный счет.

Все же операции связанные с получением денежных доходов от неофициальной продажи или перепродажи изготовленных своими силами или на подпольных фабриках, или украденных у государства товаров ограничивались бы во втором круге обращения. Соответствующие деньги не могли бы служить средством платежа за государственные услуги и товары государственной торговли, так как принципиально не могли бы попасть к первому кругу обращения. Ведь накопленные во втором круге теневые капиталы потеряли бы возможность влиять на государственный сектор, потеряли бы свою стоимость, как не являющиеся эквивалентом для обмена на государственные товары и услуги. Учитывая абсолютное доминирование государственного сектора в экономике, второй круг обращения был бы значительно ограничен и накопление в нем капиталов усложнено. При условии последовательного вытеснения во всех сферах остатков частного производства общественно-государственным, повышение эффективности его работы под демократическим общественным контролем и уничтожение через ограничение частного сектора базы для злоупотреблений, можно было бы добиться кардинального уменьшения и маргинализации всего частно-теневого сектора почти к нулю.

Таким образом, через четкое разделение обращения «честных» и «скользких» денег, по мнению Глушкова, можно было бы со временем добиться полной ликвидации «теневого» сектора, а со временем и товарно-денежных отношений вообще.

Глушков считал, что через всесторонний учет нужд людей и научного анализа их пожеланий на базе широкомасштабного распространения электронно-вычислительной техники, а также путем создания и всяческого поощрения системы потребительских ассоциаций по месту проживания, которые могли бы демократическим путем[15], а не через систему государственного контроля и принуждения (милиция, ОБХСС и т.п.) регулировать потребление товаров, которые не являются предметами первой необходимости, в советской системе можно было бы добиться со временем полной ликвидации «теневого» сектора, а потом и товарно-денежных отношений вообще.

Кроме того, в ОГАС речь шла и об отказе от денежного эквивалента во многих других сферах и замена их учетом в натуральных величинах, особенно в тех сферах, где речь идет о распределении ресурсов в промышленности и оптимизации производства.

Следует отметить, что идеи Глушкова абсолютно нельзя считать утопическими, к тому времени он был человеком, который очень хорошо владел и ситуацией в стране. Непосредственно в процессе подготовки эскизного проекта ОГАС комиссия, которую возглавлял Глушков имела очень большие полномочия и имела доступ к любым объектам и документам, включая оборонительный комплекс. «Я имел возможность прийти в любой кабинет - к министру, главе Госплану и задать вопросы, или просто сесть в уголке и смотреть как он работает: что он решает, как решает, какими способами и др. Конечно, я получил разрешение ознакомиться по своему желанию с любыми промышленными объектами, предприятиями, организациями, и т.п..»[16]

В тот же время Глушков, возможно, как никто другой знал и понимал реальное функционирование процессов планирования, управление, производства и вообще состояние советской экономики. Он лично ознакомился с работой тысяч предприятий, как он пишет «от заводов и шахт до совхозов» и имел огромный опыт внедрения автоматизированных систем, ведь под его руководством было реализовано больше тысячи масштабных проектов: создание автоматизированных систем производственных предприятий, в том числе ВПК, построены десятки чуть ли не мощнейших на тот период в мире вычислительных центров. Не следует забывать и то, что при разработке ОГАС Глушков был руководителем мощного коллектива из нескольких сотен наилучших советских ученых и специалистов во всех хозяйственно-экономинческих сфер. И Глушкову можно было предъявлять обвинение скорее в лишней осторожности в прогнозах, чем в безответственных обещаниях.

Очень содержательным является задел Глушкова и непосредственно в теории информационного общества. Здесь он выдвигает идею, соответственно которой человечество пережило в своей истории два, как он высказывается, «информационных барьера» или «порога», т.е. кризиса управления. Первый возник в условиях распада общинно-родового хозяйства и решился с возникновением с одной стороны товарно-денежных отношений, а с другой - иерархической системы управления, когда старший начальник руководит младшими, а уже те - исполнителями.

«Первый информационный барьер или порог человечество смогло преодолеть потому, что изобрело товарно-денежные отношения и ступенчатую систему управления»[17].

Начиная с 30-х годов ХХ века, считает Глушков, становится очевидным, что наступает второй «информационный барьер», когда уже не помогает ни иерархия в управлении, ни товарно-денежные отношения. Причиной такого кризиса оказывается невозможность даже для большого количества людей охватить все проблемы управления хозяйством, конечно, если они не организованы в демократически-централизованную социальную структуру сознательного планирования в солидарных общественных интересах (а не в интересах накопления капитала), то есть в общество «научного коммунизма». Такой способ управления Глушков, как мы видели, противопоставляет существующим системам бюрократической руководящей иерархии, как присущим капиталистическому «товарно-денежному» периоду человеческой истории.

Он утверждает, что: «Происходит исторический поворот по знаменитой спирали развития. Когда появится государственная автоматизированная система управления, мы будем легко охватывать единым взглядом всю экономику. На новом историческом этапе, с новой техникой, на новом более высоком уровне мы как бы «проплывем» над той точкой диалектической спирали, ниже которой, отделенный от нас тысячелетиями, остался лежать период, когда свое натуральное хозяйство человек легко мог осмотреть невооруженным глазом.

Люди начали с первоначального коммунизма. Большой виток спирали поднимает их к коммунизму научному»[18].

Таким образом можно утверждать, что подход Глушкова был целостным и состоял в последовательном отстаивании принципа развития информационного общества именно на основе демократически организованной власти рабочего класса и демократического научного планирования в централизованной плановой экономике основанной на общественной собственности на средства производства, экономике, что последовательно двигается в направлении ограничения, выкорчевывания и ликвидации рынка и товарно-денежных отношений. Именно так он подходил к сути и задачам советской власти.

Глушков был не единственным из советских ученых, кто выдвигал идеи дальнейшей информатизационной социализации общества. Среди них можно назвать например экономистов академиков Струмилина и Немчинова, которые в разной мере поддерживали идеи ОГАС и выступали оппозиционно к рыночным трансформациям в СССР. Над проблемой внедрения электронных денег в социализованной советской экономике работал и выдающийся конструктор советской вычислительной техники и один из основоположников программирования в СССР - И.Я. Акушский.

Очень показательным является пример вероятно наиболее авторитетного и наиболее признанного в наше время советского социального философа Э. Ильенкова, который в те же годыр горячо выступал против «диффузии» товарно-денежных отношений и рыночных механизмов в социалистическое централизованное планирование и предлагал отделение реально существующей рыночной сферы с целью контроля и сознательного ее ограничения. Пихорович вообще считает, что «предложения Глушкова по вопросу оказываются фактически технической интерпретацией философской идеи Ильенкова, хотя последняя в то время и не была опубликована». «Вероятно, правильное решение проблемы преодоления товарного социалистического хозяйства [в СССР] в то время, как говорится, «бурлило в воздухе»»[19] - утверждает он.

Известный украинский социолог Хмелько также, еще в советские времена утверждал, что «работы по созданию общегосударственной автоматизированной системы сбора и обработки информации для учета, планирование и управление [речь идет именно о ОГАС], а также решение …о продолжении работ по созданию вычислительных центров коллективного пользования, интегрированных банков данных, сетей обработки и передачи информации»[20] прямо отвечают тезису Маркса «о значимости для будущего общественного производства информационных процессов и связей» и есть шаг по направлению к преодолению рынка и товарно-денежных отношений. Такое преодоление он считает необходимым условием развития реального информационного общества. Хмелько подчеркивает, что «возможность полной реализации таких тенденций [к изменению характера работы и наступление информационного общества] зависит от типа господствующих в обществе производственных отношений. Не всякая форма собственности совместная с полной реализацией коренного переворота в производственных отношениях, который ведет к преобразованию макроструктуры производства»[21]. По его мнению «с появлением массового производства и использования научно-технической и технологической информации как товара»[22], рыночный механизм перестает быть даже относительно эффективным.

Хмелько рассматривает тенденции преобразования структуры общественного «производства жизни» в ходе научно-технической революции, как целиком закономерные, и указывает, что они в то время развивались «пока что в двух качественно противоположных типах социально-экономических условий: в системах социалистических [имеются в виду советские] и капиталистических производственных отношений». При чем: «В условиях капитализма указанная тенденция изменения макроструктуры производства, связанная с объективными закономерностями преобразования производственных сил в условиях НТР, вступает в разнообразные антагонистические противоречия с частнособственническими производственными отношениями»[23].

Как видим, Хмелько, также однозначно связывает информационную революцию с социальным преобразованием общества. Можно даже утверждать, что концепция информационных порогов Глушкова и «человеко-творческой революции» Хмелько взаимно дополняют друг друга. Он утверждает, что зародыши информационного, знакового производства, которые наблюдаются сейчас есть именно то проявление объективных закономерностей развития производственных сил, которые являются несовместимыми с существующим товарно-денежным капиталистическим рыночным порядком и выступают, как объективное проявление того, что развитие производственных отношения требует изменения этого порядка. Для капиталистического порядка, по его мнению, характерным является производство материальных средств для производства (доминирование промышленной индустрии), как для докапиталистического порядка было характерным производство орудий для потребления продуктов природы (сельское хозяйство, после «аграрной революции»), а для первобытнообщинного строя - доминирование непосредственного присвоения продуктов природы.

Почему не вышло

Известно, что советский союз не пошел путем предложенным Глушковым, а избрал прямо противоположный путь к восстановлению рыночных отношений, «введение материальных рыночных стимулов», «прибыли, как основного критерия оценки работы социалистических предприятий» и других мероприятий, которые со временем развили и полностью реализовавшись в годы перестройки привели к дезинтеграции плановой экономики и коллапса СССР.

Современные авторы оценивают это явление так:

«Не нужна была партаппарату система, которая точно знала, что происходит в экономике. И руководителям предприятий такая система была не нужна. Ведь тогда действовало негласное правило: хороший директор тот, кто может «выбить» в министерских коридорах низкий план, чтобы иметь гарантированное материальное поощрение на проценты из выполненного плана. Итак, надо любой ценой скрывать свои внутренние ресурсы, не выпускать «наверх» объективную информацию о состоянии дел в подведомственном хозяйстве. Поэтому, кстати, в отличие от расчетных супер-ЕОМ не нашли в нашей стране большого распространения «бизнеса-машины», предназначенные для планово-экономических задач»[24].

Следует однако заметить, что идея ОГАС не была отброшена сразу. Больше того, сначала она имела определенную поддержку на уровне первых руководителей СССР. Так с 1962 года идею некоторое время активно поддерживал Косыгин, по его собственному поручению был разработан эскизный проект ОГАС. Полностью готовый проект системы, пройдя все аппаратные согласования, хотя и вызвал возражение в определенных бюрократических кругах, был все же вынесен на Политбюро. Однако этот высочайший в СССР орган принятия решений после детального рассмотрения и обсуждения проекта в течении нескольких часов, от него отказался, а точнее отказался от реализации существенно главного в проекте единства системы в рамках одной сети. А вместе с тем решили - не реализовать проект частично - создав отраслевые вычислительные центры и не объединяя их в единую сеть и не создавая главного центра и соответствующих государственных органов.

Интересно, что идеи Глушкова возникают и находят интерес именно в период после смерти Сталина, в процессе демократизации советского общества после решений ХХ съезда партии, однако с дальнейшим закостенением советской бюрократической системы в 70-х годах, интерес к ОГАС у государственных органов полностью исчезает - о ОГАС упоминают разве что в контексте шуток о хрущевских идеях построения коммунизма за 20 лет.

Невеселый юмор ситуации заключался, в частности в том, что незадолго до смерти Сталина среди советских экономистов состоялась дискуссия о перспективах преодоления товарно-денежных отношений в СССР. При чем, условно говоря, половина экономистов стала на утопическую позицию необходимости административного отличия товарно-денежного обращения в СССР, а вторая половина выдвинула еще больший бред - теорию согласно которой товарные отношения якобы являются органической частью социалистического способа производства, который уже существует в СССР. Подобный уровень дискуссии был обычно закономерным следствием - многолетней традиции бездумной и демагогической апологетики в экономической науке, которая сложилась в СССР с 30-х годов, однако от этого не легче. Сталин, который все-таки сохранил остатки адекватного понимания терминов был в отчаянии. Что-что, но такое отклонение как «органичный товарно-денежный социализм» он принять не мог. Так появилась, наверное, последняя его печатная работа, которая является последней из книг советских лидеров, написанных автором, а не журналистами и помощниками за «автора». Речь идет об «Экономических проблемах социализма в СССР». Показательно, что Сталин предъявляет обвинение обеим сторонам в отсутствии «достаточного марксистского воспитания» и в «непонимании марксизма», при этом не приводя ни одного примера правильного, на его взгляд, решения вопроса участниками дискуссии. Даже Пихорович, который явным образом симпатизирует Сталину, указывает, что найти приемлемое решение проблемы он не смог. Кстати, никаких репрессий к «неправильным экономистам» после выхода брошюры не было, может быть и потому, что тогда надо было бы репрессировать всех экономистов.

Характерно, что неудачные попытки Сталина напомнить о содержании понятия социализм и о его отличиях от товарно-денежного капиталистического порядка, не нашли понимания даже у его ближайших «соратников». Так Микоян был настроен критически к целому ряду положений брошюры Сталина. По его словам между ним и Сталиным даже был «спор» по этому поводу: «вскоре после дискуссии на даче в коридоре Кремля мы шли со Сталиным, и он с такой злой улыбкой сказал:

- Ты здорово промолчал, не проявил интереса к книге. Ты обычно цепляешься за свой товарооборот, за торговлю.

Я ответил Сталину:

- Ты сам нас учил, что нельзя слишком торопиться и перепрыгивать из этапа в этап и что товарооборот и торговля еще долго будут оставаться средством обмена в социалистическом обществе. Я действительно имею сомнения, что теперь настало время перехода к продуктообмену.

…он знал, что в этих вопросах я разбираюсь больше, чем кто-либо другой [читай: чем он] и ему было неприятно, что я его не поддержал.» [25]

Можно конечно высоко оценить смелость Микояна и точность повторения псевдомарксистских заклинаний с обязательной ссылкой на учителя, однако сущность позиции этого чрезвычайно влиятельного в те времена бюрократа от этого не изменяется. Микоян абсолютно не понимал и не хотел понимать, что понимал под социализмом Маркс и его последователи, его полностью устраивал, пользуясь определением Гашека, «умеренный прогресс в рамках закона» и укрепление «социалистического государства» на этапе, из которого нельзя выпрыгнуть, и какой он собственное и считал социализмом. Более осторожный Молотов, высказал свое несогласие со Сталиным, промямливши что-то о том, что переход на продуктообмен это «сложный и спорный» и возможно несвоевременный вопрос. Что касается других «соратников», то они или как Берия сразу после смерти Сталина стали предлагать товарно-денежные, по сути капиталистические реформы, или как Хрущев ударились в утопические декреты о строительстве «коммунизма за 20 лет». Причем последний очень своеобразно объединял это с косыгинскими (тоже антисоциалистическими, хотя и менее радикальными) реформами.

Следует отметить, что Сталин и в самом деле остался в руководстве СССР единственным человеком, который имел хотя какое-то «марксистское воспитание», поскольку всех других деятелей, которые имели опыт основательного теоретического изучения марксизма, который был характерным для лидеров большевистской партии, условно говоря с 17 по 37, не осталось. Ведь такое воспитание некому было осуществлять. И не осталось их по известным причинам, а именно формирование в СССР с середины 30-х системы бюрократической диктатуры, которую Сталин возглавил так удачно, что Хрущев даже назвал ее «режимом почти абсолютной личной власти».

Детальное изучение причин бюрократической абсолютизации советской власти в СССР, уничтожения демократии и  последующих массовых репрессий выходит за рамки этой статьи. Однако следует заметить, что это, очевидно, был процесс целостный и внутренне закономерный. Ведь с отказом от претензий на смену мировой социально-экономической системы и переходом к концепции «социализма в отдельной стране» следующий шаг - постановка интересов (фактически геополитики) этой страны выше интересов социальной борьбы рабочего класса в других странах - выглядит логическим. Логическим является и следующий шаг по определению приоритетными задач сохранения и укрепление государства и его аппарата, над декларированными задачами демократизации общества привлечения широчайших слоев к управлению государством.

В ситуации когда задача сохранения государства превыше всего начинает доминировать в сознании организованной ради реализации рабочей власти, но целиком по буржуазному принципу бюрократии, когда эта задача фактически отождествляется с самосохранением бюрократии, тогда принципиально, подлинно интернационалистические, демократические, по сути антигосударственные, социалистично-коммунистические интересы рабочего класса будут восприниматься ею, как угроза ее власти, будут отождествляться с угрозой советскому порядку. В этой ситуации бюрократия или должна была снова жестко подчиняться демократически организованному рабочий классу, или она, как и произошло в советском союзе, путем стерилизации, уничтожения (в том числе и физического) всякой идеологии общественного изменения, которой по сути является социализм и коммунизм, превратит рабочую власть в «замороженный» режим, которым она будет обеспечивать социальные гарантии, однако не допустит возникновения ни наименьшего сомнения в ее разумности и необходимости для общества. Любые попытки поставить под вопрос монополию «застывшей несокрушимой глыбой» бюрократии на управление, будут восприниматься ею очень мучительно. Ей легче допустить в экономику больше рынка, который, как она надеется, она сможет контролировать, чем «открыть книги», сделать процесс управления прозрачным и допустить к нему массы.

В таком метастабильном деформированном состоянии, как демонстрирует история СССР, рабочее государство может находиться достаточно долго, за счет взаимного уравновешения с одной стороны реализованного по большому счету базового общественного интереса в общественно-государственной собственности и развитой системе социальных гарантий, а из другой внутреннее противоречие бюрократической власти, которая с одной стороны организовывает и отстаивает этот порядок, обеспечивает его защиту, а с другой - ради сохранения своей власти истребляет все ростки к его дальнейшей демократизации и социализации. Изменение такой системы в принципе возможно и в направлении дезинтеграции централизованно-плановой экономики и общественно-государственной собственности к рыночному капитализму, и в направлении демократических социалистических преобразований, вполне конкретные реальные и убедительные пути которые предлагал, в частности, Глушков.

В истории СССР было два момента, когда внутренние противоречия этой системы выходили на поверхность и провоцировали ее к определенным изменениям. В обоих случаях бюрократия избирала путь к рыночным преобразованиям, которые шаг за шагом вели к разрушению системы, а организованной социальной силы, которая могла бы заставить ее двигаться в обратном направлении не находилось. С первым таким кризисом, так называемой «Хрущевской оттепелью», возникшей вскоре после смерти Сталина и связан был, в частности, интерес к работам Глушкова. Второй кризис, как известно, закончился горбачевской «перестройкой» и коллапсом СССР.

Как мы уже говорили, «естественной отбор» уничтожил в сталинские годы в органах управления СССР всех, кто серьезно воспринимал марксистские тезисы об уничтожении государства путем распространения в производстве и распределении механизмов массовой рабочей демократии и не только их. Марксизм стал восприниматься, как своего рода святое писание - набор из заклинаний, заповедей и обрядов. Перспектива социалистическо-коммунистического преобразования общества сакрализовалась и начала выполнять в общественном сознании функции христианского второго пришествия, которое обязательно должно прийти, однако в реальности никогда не наступает. Соответствующим образом вычищалась и вся общественная наука, основной задачей которой стало идеологическое обслуживание указанной бюрократической мифологии. И если в области технических наук в СССР наблюдался неслыханный подъем, в частности благодаря массовому и очень качественному техническому образованию, то в области общественных - наук системная деградация за очень и очень редкими исключениями. Действительно масштабных советских философов, экономистов и социологов, особенно последних двух, в период с 1937 по 1987 можно пересчитать по пальцам.

Лакейство и беспринципная конъюнктурность советской экономической «науки» очень показательно проявили себя как раз в связи со смертью Сталина. После выхода уже упоминавшейся нами брошюры Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» дискуссия среди экономистов моментально прекратилась и все они как один встали на «правильную» сталинскую позицию. Под непосредственным надзором Сталина была начатая подготовка нового учебника из политэкономии для Вузов 1954 года. Работа практически завершилась еще при жизни «вождя», а учебник увидел мир почти сразу после его смерти.

В учебнике, как не сложно догадаться, его авторы, среди которых были почти все именитые советские экономисты того времени, в один голос пели о быстром отказе от товарно-денежного обмена и переходе к «продуктообмену». Однако с приходом нового генерального секретаря эти «теоретики» на удивление быстро меняют свою точку зрения на противоположную абсолютно синхронно, как это бывало не раз в советской истории и до того и после, с самыми лишь чихами и сомнениями нового руководства относительно изменения курса, начинают «научно обосновывать» косыгинские реформы по введение материальных стимулов и элементов рынка. Возможно, еще до того, как сам Косыгин окончательно понял, в чем они заключаются. Именно эти люди и выступили массово за внедрение в СССР рыночных механизмов и против предложений Глушкова.

Резюмируем, что невозможность дальнейшего продвижения к информационному обществу, которое, как всегда подчеркивал Глушков, может быть лишь социалистическим, была обусловлена в СССР именно бюрократизацией, перерождением, деформацией советской власти, поворотом от социализации производства, распределения и управления к капитализации на основе внедрения рынка и укрепления, а не демократизации иерархически-ступенчатых методов управление, которые Глушков называет присущими как раз капиталистическому управленческому порядку.

Будущее информационного общества


Итак,  реализация потенции информатизации на пути к информационному (знаннєвого) обществу, которое, по выражению Кастельса, является «наиболее многообещающей эпохой человеческих свершений»[26], лежит исключительно на пути решительной и последовательной социализации и демократизации общества, бескомпромиссного и сознательного отказа от рынка и организованного вытеснения из общества товарно-денежных отношений властью, построенной на принципиально новых принципах демократии рабочего класса и обобществление, а не умиротворение капитала везде, где это возможно. Власти, которая путем информатизации, расширением доступа к знаниям и образованию, развитием новых демократических институтов сможет добиться последовательного преобразования иерархических управленческих институтов в систему централизованного общественного управления на основе прямой демократии, т.е. непосредственного участия каждого члена общества в разработке, принятии и выполнении управленческих решений.

Единственным путем реализации возможностей освобождения человека в направлении развития самодеятельного творчества, в частности в направлении сокращения рабочего времени (что Иноземцев считает едва ли не главной чертой постиндустриализма) является применение новых технологий автоматизации, которые действительно возникают при капитализме, не в русле товарно-денежных отношений, которые предусматривают автоматизацию наиболее дорогой работы и оставляют неавтоматизированными те низкооплачиваемые неквалифицированные работы, которые дешевле выполнять без «дорогой» автоматизации, а путем социализации, т.е. оптимального использования автоматизации именно с точки зрения экономии общественно-необходимого рабочего времени, а не денег. На этот факт указывал в частности и Глушков. В этом плане самым последовательным поборником развития реального постиндустриального общества выступает именно марксизм. Ведь именно Маркс однозначно утверждал, что «развитие человеческих сил, которое является самоцелью» начинается «по ту сторону сферы собственно материального производства».

На самом деле выступать следует не за то лишь бы «предрасположить в свою сторону власть и бизнес», а за то, чтобы изменить общественный порядок таким образом, чтобы рабочий класс (то есть нанимаемые работники) смогли получить реальную власть, организовать реальную социальную демократию, чтобы дать отпор бизнесу и сознательно строить общество по другим - социалистическим принципам, это единственный путь для создания возможности сознательного развития информационного общества, настоящей реализации его могущественных потенций общественного прогресса.

Информационное общество возможно лишь как глобальное и социалистическое, метастабильные социальные деформации капитализма второй половины ХХ века разрешили нам лишь заглянуть в щель будущего, увидеть направления развития тенденций к освобождению человека и реализации его творческих потенций в обществе общей доступности знания. Однако, с неолиберальным поворотом большинство из них утрачено, сейчас мы можем наблюдать лишь невероятное обострение противоречий между возможностями человечества в развитии информационного общества и практикой капиталистических отношений, которые их уничтожают.

Реализация потенции информационного общества, снова оказывается классовым интересом противоположным классовому интересу владельцев капитала. Классовым интересом современного рабочий класса, нанимаемых работников современного материального производства, которые будто бы имеют все необходимые качества и потенции, чтобы приобщиться своим творческим заделом к новому информационному обществу, однако не могут их реализовать при капитализме.

Примечания


1. Пихорович В.Д. Невостребованная альтернатива рыночной реформе 1965 года. Марксизм и современность, №1, 2004, С.110-117.
2. Пихорович В.Д. Взгляды Э.В. Ильенкова на экономическую природу социализма в контексте экономических дискуссий 60-х годов. Марксизм и современность, №2, 2004, С. 8-12.
3. Бузгалин А.В., Колганов А.И. Сталин и распад СССР. М: Едиториал УРСС, 2003. С. 60.
4. Малиновский Б.М. Известное и неизвестное в истории информационных технологий в Украине. К: Академперіодика, 2001. С. 39
5. Малиновский Б.М. Известное и неизвестное в истории информационных технологий в Украине. К: Академперіодика, 2001. С. 45.
6. Малиновский Б.М. Известное и неизвестное в истории информационных технологий в Украине. К: Академперіодика, 2001. С. 45.
7. Малиновский Б.М. Известное и неизвестное в истории информационных технологий в Украине. К: Академперіодика, 2001. С. 46.
8. Малиновский Б.М. Известное и неизвестное в истории информационных технологий в Украине. К: Академперіодика, 2001. С. 45.
9. Черников А. За тридцать лет к ERP. http://itc.ua/article.phtml?ID=15589&IDw=1&pid=15
10. Черников А. За тридцать лет к ERP. http://itc.ua/article.phtml?ID=15589&IDw=1&pid=15
11. Черников А. За тридцать лет к ERP. http://itc.ua/article.phtml?ID=15589&IDw=1&pid=15
12. Афанасьев В.Г. На пути к социальной кибернетике // Кибернетика и диалектика, М:Наука, 1978. С. 62.
13. Пихорович В.Д. Невостребованная альтернатива рыночной реформе 1965 года. Марксизм и современность, №1, 2004, С.110-117; Пихорович В.Д. Взгляды Э.В. Ильенкова на экономическую природу социализма в контексте экономических дискуссий 60-х годов. Марксизм и современность, №2, 2004, С. 8-12.
14. Моев В. Бразды управления. - Г.Издательство политической литературы, 1977. С.92
15. Пихорович В.Д. Невостребованная альтернатива рыночной реформе 1965 года. Марксизм и современность, №1, 2004, С. 117.
16. Малиновский Б.М. Известное и неизвестное в истории информационных технологий в Украине. К: Академперіодика, 2001.
17. Пихорович В.Д. Невостребованная альтернатива рыночной реформе 1965 года. Марксизм и современность, №1, 2004, С. 115.
18. Пихорович В.Д. Взгляды Э.В. Ильенкова на экономическую природу социализма в контексте экономических дискуссий 60-х годов. Марксизм и современность, №2, 2004, С. 11.
19. Пихорович В.Д. Взгляды Э.В. Ильенкова на экономическую природу социализма в контексте экономических дискуссий 60-х годов. Марксизм и современность, №2, 2004, С. 11.
20. Хмелько В. Производство как общественный процесс. М: Мысль, 1986. С. 161.
21. Хмелько В. Производство как общественный процесс. М: Мысль, 1986. С. 149.
22. Хмелько В. Производство как общественный процесс. М: Мысль, 1986. С. 160.
23. Хмелько В. Производство как общественный процесс. М: Мысль, 1986.
24. Дубова Н., История одного неосуществленного замысла. http://www.osp.ru/museum/story/16-17_00.htm
25. Емельянов Ю.В., Сталин. На вершине власти, М:2003, С.490-491.
26. Кастельс М. Информационные технологии, глобализация и социальное развитие. // Экономика знаний: вызовы глобализации и Украина, под.ред. А.С. Гальчинского, С.В. Льовочкина, В.П. Семиноженка. Киев, 2004. С. 64

Перевод И. Дмиртенко.

Оригинальная статья на украинском языке http://contr.info/content/view/2079/43/lang,ru/

Комментариев нет:

Отправить комментарий