среда, 11 января 2012 г.

Отношение Партии социалистов-революционеров к антибольшевистским террористическим акциям в 1918 г.

Иван САФОНОВ

Летом 1922 г. в Советской России проходил первый из множества политических судебных процессов, которые будут сопровождать развитие советской государственности ещё в течение трёх десятилетий - процесс ЦК ПСР. 33 представителя эсеровской партии и народный социалист В. Игнатьев оказались на скамье подсудимых по ряду политических и уголовных обвинений. Процесс ПСР отличался от всех последующих. Под судом находились реальные политические конкуренты Советской власти,  доказавшие  это  вооружённой борьбой. Кроме того, политическое положение РКП (б) в 1922 г. оставалось достаточно шатким. Последние вспышки гражданской войны ещё не были ликвидированы, разгорался голод в Поволжье, росла усталость масс от политики военного  коммунизма, и одновременно усиливалось  недовольство рядовых членов РКП (б) политикой перехода к НЭПу «тактического отступления». В то же время партия социалистов-революционеров, хотя и отошедшая (особенно в эмигрантских кругах) в значительной степени от своих революционных, а порой и социалистических программных установок, сохраняла в обществе определённую    популярность, которая на фоне неудачи военного коммунизма, а также перехода Советского правительства к политике «сделок со своей и мировой буржуазией» (на чём активно играла эсеровская пропаганда) начинала возрастать. Поэтому процесс 1922 г. можно рассматривать как один из актов борьбы партии большевиков за выживание и складывания в Советской России однопартийной системы, причём акт особенно тяжёлый, учитывая то обстоятельство, что подсудимым эсерам удалось отчасти добиться арбитража на процессе иностранных социалистов, а, следовательно, суд проходил в условиях достаточно широкой открытости. Это обязывало правящую партию строить процесс таким образом, чтобы он не выглядел актом политической мести и учитывать все юридические тонкости.


Обвинительное заключение на процессе составило 5 пунктов, представлявших основные акты борьбы ПСР с властью большевиков в 1917-21 гг. Отдельного внимания заслуживает обвинение социалистов-революционеров в терроре, которое рассматривалось Верховным Трибуналом 18-20 июля. Именно это обвинение и послужило основанием для начала процесса. Выдвинул его в конце 1921 г. бывший член Военной комиссии партии и один из лидеров пробольшевистского «Меньшинства ПСР» Г.И. Семёнов (Васильев). В своих мемуарах, опубликованных в феврале 1922 г., Семёнов утверждал, что в 1918 г. (до ареста в сентябре) он являлся руководителем Боевого отряда, партии эсеров, созданного с согласия Центрального комитета и производившего с его санкции покушения на советских руководителей и экспроприации денежных средств на партийные нужды в советских учреждениях и у частных лиц. Некоторые из этих актов (как, например, убийство наркома печати М.М. Володарского) удилось успешно завершить, другие (покушения на В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого) не принесли успеха. Руководителями террора он назвал членов ЦК ПСР А.Р. Гоца, Д.Д. Донского и Б.К. Рабиновича, указав при этом ещё на ряд видных деятелен партии (Н.Н. Иванова, Е.М. Ратнер-Элысинд) как на активных сторонников террористической тактики.

Данное заявление вызвало шок в партии эсеров. Доверия в партийной среде мемуары Семёнова могли не вызывать поскольку он был достаточно скомпрометирован своей раскольнической тактикой и работой «по линии ВЧК-ГПУ». Однако на сторону Семёнова встали его бывшие соратники по Боевому отряду (Л.В. Коноплёва, Ф.В. Зубков, Ф.Ф. Фёдоров-Козлов, К.А. Усов, И.С. Дашевский) и некоторые члены Московской организации ПСР (Г.М. Ратнер). Наиболее активной позицией в этом вопросе отличалась Л.В. Коноплёа, подготовившая подробный доклад о боевой работе в 1918 г. Этот материал и послужил основой обвинения, предъявленного эсеровскому ЦК в 1922 г. С того времени и до сегодняшних дней это обвинение стало одной из самых спорных и тёмных страниц в истории партии социалистов-революционеров. Соответственно разделилась в оценке этих событий и позиция исследователей различных эпох.

Историография советского времени целиком стояла на позициях безусловной виновности партии эсеров в террористических актах восемнадцатого года, выделяя в разные годы только определённые нюансы в мотивах этой деятельности. В постсоветских работах произошло размежевание позиций. Сохранилась точка зрения, что террор реально проводился и поддерживался эсеровским ЦК. При этом в ряде работ этому террору исследователи отказывают в политической направленности и придают исключительно криминальный характер. В 1990-е годы оформилась противоположная версия, согласно которой террористические акты и экспроприации Боевого отряда Семёнова - тщательно разработанная ВЧК операция по дискредитации политического конкурента и его устранению. На это указывала и служба Семёнова «но линии ГПУ» и служба в Красной армии и советских учреждениях. Что же касается эсеров, то они, по мнению представителей данного направления, отказались от террористической деятельности с момента «дела Азефа» и роспуска знаменитой Боевой организации.

Работы исследователей и того и другого направления часто страдают одним и тем же недостатком: они отражают личное отношение автора к советскому периоду в истории России. В связи с этим они наделяют весь советский период теми чертами, которые в основном присущи его апогею в 30-е и 40-е гг. В то же время в эсерах 1917-18 гг. часто видят стереотипных бомбистов начала XX в. и не замечают изменений, произошедших с партией за эти 10 лет. Поэтому вопрос о законности выдвинутого обвинения требует подробного рассмотрения.

Рассмотрение это наталкивается на определённые трудности. Прежде всего, это связано с отсутствием неких основополагающих и окончательных документов, которые определяли отношение руководящих органов ПСР к террору в 1917-18 гг. Имеющиеся же сведения относятся к более позднему времени. Что же касается Семёнова, Коноплёвой и их соратников, то их показания ставятся под сомнение самими мотивами их помощи следствию. В своём письме секретарю ЦК РКП (б) Л. П. Серебрякову Коноплёва пытается объяснить свои действия желанием «хоть немного покрыть прошлое свои ошибки и преступления перед революцией»[1]. При этом из письма Коноплёвой следует, что ей. и Семёнову этот шаг дался с большим трудом; «Я знаю, что всё в интересах революции допустимо и оправдываемо. Интересы революции – наша правда, наша мораль ... И в то же время я сознаю, что с моей моралью с моим внутренним «я» этот поступок несовместим»[2].

Сторонники противоположных версий, с одной стороны, безоговорочно принимают эти объяснения, с другой, делают однозначный вывод, что признания Коноплёвой и её соратников сделаны по заданию ГПУ. Здесь интересен тот момент, что даже когда показания Коноплёвой стали известны её бывшим соратникам по партии, её (в отличие от Семёнова) эсеровский ЦК не объявил провокатором, а признал «наивной ренегаткой», изменившей партии из неких «искренних заблуждений». Характерно, что такими же «заблуждавшимися» признавались в эсеровских кругах Зубков, Усов и другие члены Боевого отряда (о том, насколько такая позиция соответствовала действительности, будет сказано ниже).

Иную позицию занимала эсеровская печать в отношении Г. Семёнова. В статьях, посвященных процессу, лидеры ПСР именовали его не иначе как «ренегатом-доносителем», который «помогает палачам накинуть намыленную верёвку на шею двух бутырских узников» (Года и Донского - И.С.)[3]. Лидеры эсеров В. Чернов и С. Маслов опровергали утверждения Семёнова, упирая на два обстоятельства. Первое состояло в том, что Семёнов занимал в партии, по их утверждениям, слишком невысокое положение и ЦК ПСР не доверил бы этому простому боевику такой важный участок работы как Боевой отряд и не стал бы посвящать его в свои планы. Чернов писал: «Кто же это такой - «видный член» п. с-р. г. Семёнов-Васильев? Как известно, ныне попасть в «видные члены партии с.-р.» нет ничего проще; пусть любой Иван Иваныч Иванов из «бывших людей» этой партии сделает какую-нибудь гадость в пользу большевиков, и вся на содержании у них состоящая пресса немедленно возведёт его немного не в лидеры»[4].

Другим обстоятельством служила достаточно путаная послереволюционная биография Семёнова-Васильева, который, после нескольких месяцев заключения в большевистской тюрьме, вступил в оппозиционное партии «Меньшинство ПСР» и добровольцем в Красную Армию, выполнял некие разведывательные миссии в Польше, а после ареста польскими властями был освобождён с помощью известного террориста Б.В. Савинкова, исключённого из ПСР в 1917 г. При этом Семёнов, по утверждению эсера С. Маслова, взял на себя некие обязательства перед Савинковым, т.е. по сути стал его агентом. В связи с этим эсеровский «Голос России» ставил вопрос: «Кому же служил сей благородный рыцарь? Савинкову ли или большевикам или группе «Народ»?» Всё это ставило под серьёзные сомнения, что Семёновым (как и его соратниками) руководили соображения революционного долга. При этом следует рассмотреть и то насколько воспоминания Семёнова совпадают с другими источниками, что является правдой, а, что им было явно вымышлено.

Для того, чтобы говорить о причастности ЦК ПСР к деятельности созданного Семёновым отряда, прежде следует выявить отношение к этой форме борьбы в партии в период борьбы с большевиками. Большинство «цекистов» представляли себя противниками террора. Только один Н.Н. Иванов признал, что  был  «сторонником террора, но террора открытого от имени партии»[6]. Правда, он утверждал, что соратники по партии не поддерживали его террористических устремлений, однако сделал важную оговорку: «На первом заседании Ц.К. п. с.-р., на котором я поднял вопрос о терроре против Советской власти, я был поддержан одним лишь членом Ц.К. п. с.-р. Виктором Михайловичем Черновым»[7]. Важность этого заявления в том, что Чернов, фактический лидер партии, активно позиционировал себя как противника террора. И вот Иванов, противник Советской власти, которого нельзя было заподозрить в сотрудничестве с ГПУ, предлагает версию, совершенно отличную от  своих соратников. То же самое показывал свидетель  на процессе, член «меньшинства ПСР» К.С. Буревой: «Чернов... возражая безусловному противнику террора члену Ц.К. Сумгину, между прочим указал, что при разгоравшейся в то гражданской войне, возможно такое положение, при котором убийство какого-нибудь зарвавшегося советского комиссара... могло бы революционизировать народные массы»[8]. По словам Буревого, пытаясь укрепить свои позиции, Чернов прибег даже к сомнительным средствам: «Чернов внёс в Ц.К. резолюцию о терроре, которая была так расплывчато средактирована, что Сумгин усмотрел в ней возможность истолкования партийными организациями этой резолюции в смысле применения террора»[9]. Свидетельство Буревого (но не Иванова) как члена «Меньшинства ПСР» можно признать необъективным. Однако есть и ещё косвенные свидетельства того, что отношение одного из виднейших теоретиков ПСР к террору было скорее положительным, нежели негативным. В этой связи обращает на себя внимание речь, произнесённая Черновым   30 ноября 1917 г. на 4-м съезде партии, когда отношение большевистского правительства к Учредительному собранию уже было явно выражено. Выступая перед делегатами съезда, он заявил, что в случае угрозы Учредительному собранию «партия эсеров готова вспомнить старые методы борьбы»[10]. Оратор не конкретизировал, что имелось в виду, однако по многим признакам можно предположить, что под этими «старыми методами» понимался именно террор. Именно так восприняли речь Чернова его товарищи по партии (тот же Иванов, Евгения Ратнер), хотя впоследствии они всячески подчёркивали, что это только их личное мнение, но не мнение партии. Кроме того других методов, которые можно квалифицировать как «старые методы борьбы», на тот момент у социалистов-революционеров не существовало. Опыт вооружённых выступлений у партии был незначителен, а возможности для его организации отсутствовали. Л.В. Коноплёва в своих показаниях указывает на попытку Военной Комиссии ПСР создать под видом Солдатского университета вооружённые формирования из фронтовиков для защиты Учредительного собрания, но попытка эта провалилась. Очевидно, что вооружённое выступление было эсерам не под силу. Это признавали и такие видные деятели ПСР, как А.Р. Гоц, и другие, что позволяет видеть в «старых методах борьбы» Чернова именно террор. Безусловно, один член ЦК, даже такой авторитетный, не мог определять линию не только партии в целом, но и самого ЦК. Однако есть подтверждения того, что в своих взглядах он был не одинок.

На том же самом 4-м съезде ПСР в ноябре-декабре 1917 г. делегатам цитировалось письмо находившегося тогда под арестом видного члена партии, а впоследствии главного подсудимого на процессе 1922 г. А.Р. Гоца. В нём есть строки, удивительно перекликающиеся с речью Чернова: «Если Учредительное собрание будет разогнано, партия социалистов-революционеров вернётся к старой испытанной тактике, вдохновляемой лозунгом: по делам вашим воздастся вам»[11]. Вновь слышен призыв к некоей «старой тактике» и вновь можно с большой долей вероятности утверждать, что под этим наименованием скрывается террор. Известно, что ещё в дореволюционное время Год под влиянием своего старшего брата Михаила стаи активным сторонником подобных методов. Попытка подсудимого М.Я. Гендельмана объяснить эти строки как призыв к вооружённому восстанию была опровергнута самим Гоцем, который в своей речи на процессе утверждал: «После неудачи движения 29 октября (1917 г. - И.С.) мы увидели, что в нашем распоряжении нет сил (курсив наш - И.С.) для немедленного свержения большевиков вооружённой рукой»[12]. Отверг Гоц также предположение о том, что 5 января 1918 г. Военная комиссия ПСР готовила вооружённое выступление (хотя впоследствии на процессе говорил и прямо противоположные вещи), что окончательно дезавуирует версию Гендельмана и говорит в пользу версии о терроре.

Таким образом, уже, по меньшей мере три члена ЦК (Чернов, Гоц и Иванов) высказывались в пользу террора. Это даёт повод более осторожно относиться к этому вопросу. Но наиболее ярко выражает настроение партийных верхов продолжение уже упомянутого эпизода с Черновым и Сумгиным, содержание которого изложил в своих показаниях К.С. Буревой; «Сумгин внёс в резолюцию поправку о безусловной недопустимости террора во время революции... Поправка Сумгина была отвергнута. Лично я голосовал за резолюцию Чернова и против поправки Сумгина. В то время я, как и большинство членов ЦК (курсив наш - И.С.), отнюдь не был принципиальным противником применения террора как метода борьбы»[13]. Из этого заявления видно, что террористические убеждения были не уделом нескольких одиночек, а идеологической установкой большого числа эсеров, причём находящихся по своему положению в руководящем звене партии. Хотя показания. Буревого ставятся, как уже говорилось выше, под, сомнение тем фактом, что он являлся соратником Семёнова по «Меньшинству ПСР», но имеются основания доверять его словам. В указанный период он занимал в партии достаточно высокие посты (на 4-м съезде был избран в ЦК), участвовал в принятии всех важных решений. Говорить о его не-осведомлённости, как это было в случае с Семёновым, не приходится. Говорить об этом как некоем оговоре тоже невозможно. Ведь в своих показаниях Буревой не называет, в отличие от того же Семёнова, никаких имён, кроме Чернова и Сумгина, причём последний предстаёт как принципиальный противник террористической борьбы. Что же касается Чернова, то, как уже говорилось, его террористические настроения более лояльные к нему источники. Ко всему прочему, Буревой употребляет весьма осторожную формулировку о том, что члены ЦК «не были принципиальными противниками террора», но не говорит о них как о ярых его сторонниках. Их голосование против поправки Сумгина о безусловном запрете террора ещё не означало призыва к немедленной и активной террористической деятельности, хотя и говорило о многом. Поэтому Буревому можно доверять, а следовательно и признать наличие в ПСР лояльного отношения к террористической деятельности в указанный период.

Установление этого факта важно, но не снимает всех трудностей при рассмотрении данной темы. Так, открытым остаётся вопрос о том, имели ли место отношения между ЦК ПСР и Боевым отрядом Семёнова, и если имели, то каков был статус данной группы в партии и какое влияние имели на него цекисты в части принятия решений о подготовке и организации актов, таких как убийство Володарского, Урицкого, покушений на Ленина и Троцкого. Учитывая всё вышесказанное, следует помнить, что, несмотря на решительный настрой эсеров в деле защиты Учредительного собрания и уже после его разгона, мы не располагаем ни одним общепартийным документом, призывающим к террору или открыто его разрешающим. Более того, некоторые социалисты-революционеры (например, Б.Н. Рабинович) утверждали даже, что существовала противоположная резолюция, запрещавшая террористическую деятельность, но прямых подтверждений этому также нет. Подсудимые Гоц и Донской ни разу не ссылаются на неё, а подсудимый Е.М. Тимофеев и тот же Чернов прямо отвергают её существование.

Всё же следует признать, что из самого факта существования в партии террористических настроений ещё ничего не следует. В истории ПСР было много примеров, когда слова расходились с делом и задуманные мероприятия не осуществлялись. Поэтому в отношении Боевого отряда и его связей с ЦК ПСР можно выдвинуть несколько версий. Первая и наиболее радикальная - отряд Семёнова никакого отношения к партии не имел и действовал по собственному почину, либо по заданию ВЧК, тайным агентом которого и являлся Семёнов. Этой версии в основном придерживались на следствии и суде обвиняемые первой группы. Е. Ратнер показала: «Григория Семёнова впервые встретила на 9-м Совете П.С.Р. 25.5.19. и никаких экспроприированных денег я от него не получала»[14]. М. А. Веденяпин, бывший в 1918 г. членом Московского бюро ЦК, утверждал: «О том, что Семёнов состоял в Боевом отряде, как и о самом существовании этого отряда, я не знал»[15]. Член ЦК Донской, которого Семёнов выводит как куратора боевиков, сделан заявление: «Партия социалистов-революционеров никакого отношения к террористическим актам против Советских вождей не имела, равно никакого отношения к этим актам не имела ни одна партийная С.Р. организация»[16]. В отличие от них Н. Иванов, самый активный сторонник террора в ЦК, не отрицал, что ему известно о Боевом отряде и даже определил его цели «как совершение боевых актов: недопущение вывоза ценностей из Петрограда в Германию, содействие ведению военных операций в период фронта Учредительного собрания»[17]. Однако в вопросе о создании этого отряда Иванов предложил весьма странную версию, что этот отряд «выделился как-то сам собою из военной организации ЦК ПСР»[18]. Данное заявление выглядит в высшей степени непонятно. Военная комиссия была органом, созданным ЦК ПСР и подконтрольным ему. С осени 1917 до весны 1918 г. её руководителем являлся член ЦК Л.Я. Герштейн, человек, преданный делу партии, занимавший в ней положение центриста, т. е. стоявший на лояльных позициях к партийным верхам. Учитывая это, можно не сомневаться, что Военная комиссия находилась под контролем ЦК и то, что происходило в её недрах, становилось известно партийному руководству. В таких условиях невозможно представить, что некая достаточно большая группа социалистов-революционеров, вооружённая, имеющая определённые материальные средства, вплоть до конспиративных квартир, и ставящая такие грандиозные цели как убийство советских руководителей, создалась «сама собою». Любой здравомыслящий член ПСР не мог не понимать, что последствием такого самоуправства, для него станет исключение из ПСР, а возможно и объявление «врагом революции», к каковой мере эсеры в прошлом прибегали, что иногда приводило даже к лишению объявленного жизни. И, что ещё более невероятно, такая группа создаётся ни где-нибудь, а прямо в Петрограде, под боком у ЦК и даже в недрах органа в то время для ЦК наиболее важного и потому строго контролируемого, куда случайные люди не могли попасть. Поэтому вряд ли можно говорить о каком-либо самостоятельном выделении не иначе, как о бунте против партии. Тем не менее, если это был бунт, то почему его участники   не понесли никаких партийных санкций уже тогда, весной 1918 г.? Почему уже тогда ПСР не отмежевалась от этих действий и, более того, не обнародовала намерения Семёнова и его товарищей? Если члены ЦК реально являлись «принципиальными противниками» террора, им было просто необходимо решиться на этот шаг, чтобы тень от действий отряда Семёнова, где были сплошь эсеры, не ложилась на партию. Однако этого не было сделано, На следствии и суде подсудимые первой группы объясняли это тем, что им якобы ничего не было известно о его существовании. В свете этого версия Иванова окончательно запутывает дело. Как могли члены ЦК не видеть как из Военной Комиссии «сам собою» выделяется какой-то отряд, да ещё с такими долями, которые явно ставят под удар всю партию? Наконец, есть в показаниях Иванова ещё один момент, который окончательно пре-вращает их в нелепость. Говоря об отряде, возникшем «сам собою», он одновременно называет его отрядом ЦК (курсив наш - И.С.) и более того называет те цели, для которых он «выделился». Почему совершенно непонятный, «дикий» отряд именуется «отрядом ЦК» и кто ставил ему приведённые Ивановым задачи, если ЦК об отряде даже не знал? И почему Иванов, не являясь членом отряда, знает его цели и задачи и так точно их формулирует? Очевидно, что данная им версия не соответствует действительности.

И всё же показания Иванова нельзя совсем отбрасывать, поскольку они содержат в себе больше информации, чем, например, заявления Чернова о том, кем был в то время Семёнов в ПСР (об этом ниже). Нелепыми же они кажутся из-за некоторых, неточностей, допущенных Ивановым то ли из-за незнания предмета, то ли намеренно, чтобы поддержать линию защиты, выстроенную первой группой, поскольку его показания и так с ней сильно разнились. Прежде всего, время «выделения» отряда Семёнова из Военной Комиссии он определяет как весну 1918 г. Сходные показания дал член Бюро фракции ПСР в Учредительном собрании, свидетель на процессе Н.В. Святицкий: «Я знал о том, что при ЦК существует боевая группа, имевшая своей задачей вооружённую борьбу с Советской властью, устройство взрывов мостов, железнодорожных линий и пр. Моя осведомлённость по этому вопросу относится к весне и лету 1918 г.»[19]. Совпадения в показаниях Иванова и Святицкого бросаются в глаза. К тому же Святицкий совершенно чётко говорит о том, что боевая группа существовала «при ЦК». Известно ему о ней стало, как следует из его показаний, весной 1918 г., тогда же когда и Иванову. И именно об этом периоде Семёнов сообщает в своих воспоминаниях: «Я решил начать подготовительную работу к террористическим актам. Центральный Комитет санкционировал это решение ...  Я приступил к организации Центрального Боевого Отряда»[20].

Совпадение времени создания отряда в показаниях людей со столь различными взглядами (Иванов, Святицкий и Семёнов) не может быть случайным. Но самым убедительным и курьёзным моментом служит то, что уже на следующий день после дачи вышеизложенных показаний Иванов заявил на допросе: «Моё предложение о вступлении моём в Боевую организацию было отклонено Ц.К. ... в виду необходимости использования меня на другой работе»[21]. Получается, что для вступления в самовольно выделившийся отряд необходима, санкция ЦК, что звучит полным опровержением всего говорившегося ранее и самим Ивановым, и членами первой группы. Выходит, что Центральному Комитету было прекрасно известно о существовании данного Отряда. Следовательно, версия, о том, что партия социалистов-революционеров и отряд, созданный Семёновым были никак не связаны между собой, несостоятельна.

Определённую путаницу в этот вопрос вносит сам Семенов, который в своих воспоминаниях отводит в деле создания отряда себе ведущую роль, а члены ЦК Гоц и Донской в его изображении ведут себя довольно пассивно, ограничиваясь только поддержкой его начинаний. На деле же Центральный Боевой отряд явился продолжением Боевого отдела, возникшего в структуре Военной комиссии ПСР, по показаниям Коноплёвой, в начале 1918 г. О работе этого отдела источники говорят достаточно скудно. Неясны его цели и задачи. Сама Коноплёва говорит о нём только то, что в него входил И. Кашин, в прошлом член Боевой дружины эсеров, и что отдел «развил интенсивную деятельность к весне, когда во главе его встал Семёнов»[22]. Сам Семёнов объясняет задачи этого отдела как курирование боевых дружин эсеровской партии, существовавших во всех значимых районах Петрограда. Но неясно, для ведения какой работы партия эсеров держала под ружьём такое значительное количество своих приверженцев. Сам Семёнов указывал, что считал эти дружины «авангардом выступления». Однако ни в защите Учредительного собрания, ни при разоружении Преображенского полка они себя никак не проявили и, как он сам указывает, в их работе проявлялась «слабость и неорганизованность». Выше уже указывалось, что ни на какое массовое выступление сил у партии в тот момент не имелось. Следует отметить также, что среди членов боевых дружин наиболее сильны были террористические настроения. Прибавив к этому террористические настроения многих членов ЦК и то, что оживление работы отдела приходится именно на тот момент, когда к руководству отделом приходит террористически настроенный Семёнов, можно сделать вывод, что основным мотивом сохранения боевых дружин являлась террористическая и экспроприаторская деятельность. На это также указывают временные совпадения в показаниях различных свидетелей и обвиняемых. Так свидетель Буревой и подсудимый Иванов указывали, что разговор о терроре был поднят на совещании ЦК в феврале 1918 г., на котором и была отвергнута поправка Сумгина о полном запрете террора. Семёнов приходит к руководству Боевым отделом в феврале-марте, после чего работа Боевого отдела активизируется. Однако уже практически в те же дни согласно показаниям Коноплёвой «прекратил своё существование»[23]. Однако Семёнов ничего об этом не говорит. Эта ситуация также кажется абсурдной. Для чего понадобилось распускать отдел, который начал интенсивно работать? И одновременно с этим событием возникает «Боевая группа при ЦК, о которой упоминают Иванов и Святицкий.

Есть основания утверждать, что на деле ситуация обстояла следующим образом. Боевой отдел был не упразднён весной 1918 г., а просто повысил свой статус, выйдя из подчинения Военной Комиссии и перейдя в прямое распоряжение ЦК. Этим и объясняется путаница в показаниях Иванова. Естественно при таких обстоятельствах невозможно говорить о каком-то самовольном выделении без ведома и одобрения ЦК. Отсутствие же прямых постановлений по этому поводу вернее всего отразил на процессе обвинитель Луначарский: «Эсеровский ЦК взял на вооружение лозунг: использовать, но не ангажироваться»[24]. Такое развитие событий опровергает утверждение Чернова о якобы ничтожной роли Семёнова в ПСР, где он стал известен только как ренегат и провокатор. На процессе эту мысль повторил подсудимый первой группы М.Я. Гендельман, утверждавший о невозможности поручить террористическую работу Семёнову из-за его низкого авторитета у боевиков. Уже тот факт, что ему доверили такой важный участок работы как Боевой отдел, говорит, что Семёнов пользовался в партии известностью и доверием. До него эту должность за-нимали проверенные и уважаемые в эсеровской среде люди - сначала В.И. Паевский, а затем С.Е. Кононов. Однако не им, а именно Семёнову было доверено руководить отделом после повышения его статуса и перехода в непосредственное подчинение ЦК, что объясняется по-видимому именно его значительными способностями администратора.

Данная должность была важна ещё и тем, что занимающий её являлся связующим звеном между ЦК и боевиками. Последние же слабо разбирались в программе ПСР, не знали многих партийных деятелей. Известен случай когда Усов, один из боевиков Семёнова, в октябре 1917 г. воевал в рядах Красной Гвардия против Керенского. На вопрос: «Как же вы могли после этого оставаться в партии?» Усов ответил вопросом: «А разве Керенский эсер?»[25]. Для того, чтобы держать их под контролем, ЦК ПСР мог доверить руководство ими только человеку известному и уважаемому как в верхах партии, так и среди рядовых боевиков. Отсюда всё, что писали о Семёнове Чернов и Маслов по всей видимости не соответствует истине.

Следовательно, односторонний подход к книге Семёнова только как к «клеветнической провокации» недопустим. Точно такой же нелепостью в свете вышесказанного выглядит посыл о том, что Боевой отряд есть от начала и до конца плод провокации, проведённой ВЧК против партии социалистов-революционеров. Если такая провокация и имела место, то необходимо признать, что в роли провокаторов выступал ряд членов ЦК ПСР, прежде всего те, что отвечали за выдачу санкций на вступление в отряд, наподобие той, в какой отказали Иванову, а также и сам Иванов. Однако ни одному члену ПСР не пришло в голову обвинить их в этом.

Следует обратить внимание на тот принцип, по которому сформировал свой отряд Семёнов, В своих воспоминаниях он говорит; «Я намечал создание Центрального Летучего отряда из лучших дружинников. В качестве моих   активных помощников работали Коноплёва Л, и Иванова Елена (сестра члена ЦК Иванова). В него вошли: Фёдоров, Сергеев, Усов, Зеленков, Коноплёва и Иванова»[26]. В указанное время Фёдоров и Сергеев являлись руководителями Невско-Заставской дружины, Усов - руководителем Колпннской.   Таким образом, согласно данной версии,  лучшие боевые подразделения ПСР также руководились чекистскими провокаторами (ведь они поддержали версию Семёнова), что выглядит неправдоподобно. В таких условиях партия эсеров давно бы прекратила своё существование. Весьма сомнительным выглядит и тот факт, что у недавно образованной и малочисленной ЧК была в феврале-марте 18-го г. возможность организовать столь крупномасштабную операцию, учитывая и присутствие в её руководящем составе левых эсеров (Попова, Александровича) - ярых противников подобных методов. Сомнительность подобных выводов понимали и сами социалисты-революционеры, поэтому и   была ими выработана версия, согласно которой основные обвинения в провокаторстве возлагались на Семёнова и отчасти на Коноплёву, остальные же члены отряда явились жертвами обмана, совершённого Семёновым. В рамках этого обвинения весной 1922 г. в эсеровской печати появились сообщения, что ещё в 1919 г. его подозревали в предательстве. Над ним якобы было учинено следствие, по итогам которого он был изгнан из группы «Народ». Тем не менее ни одному из перечис-ленных боевиков не последовало запрета на вступление в этот отряд как это было в случае с Ивановым, что показывает доверие к Семёнову и его выбору. Наконец непонятно для чего «руководителям» Семёнова в ВЧК позволять ему доводить до конца покушения на Володарского, Урицкого, Ленина. Основанием для ареста кураторов отряда Гоца, Донского могло послужить и действие, подобное той несколько фарсовой попытке Коноплёвой организовать покушение на Ленина, которую она приводит в своих показаниях. Рисковать же жизнью советских лидеров и, тем более убивать их   не было необходимости. Что же касается информации о неких подозрениях против Семёнова и якобы имевшем место в 1919 г. разбирательстве, то она ничем не подтверждается. Имеются косвенные данные в пользу того, что эта история также есть не что иное, как вымысел эсеровских публицистов за границей. Иначе невозможно объяснить то обстоятельство, что заподозренный в провокации и находящийся под партийным следствием Семёнов присутствует на всех важных эсеровских совещаниях 1919-20 гг.,   в том числе и на 9-м Совете, о чём показала на предварительном допросе член ЦК ПСР Евгения Ратнер: «Григория Семёнова я впервые встретила на 9-м Совете П.С.Р. 25. 5. 19.». Для сравнения, когда руководителя Боевой организации эсеров Е. Азефа заподозрили в провокации, его сразу перестали допускать на заседания ЦК, членом, которого он являлся. В пользу того, что никакого партийного расследования в отношении Семёнова в действительности не проводилось, говорит и то шоковое состояние, которое вызвало появление его мемуаров у эсеровских руководителей в России и за границей и с которым связаны первые неловкие попытки оправдаться, наподобие заявления Чернова, что Семёнов ему якобы совсем неизвестен, между тем как они несомненно пересекались в Петрограде в 1918 г. Наконец какой смысл было ВЧК затевать провокацию террористической направленности, если члены ЦК ПСР являлись, как они впоследствии утверждали, «принципиальными противниками террора»? Следовательно, версия об отряде Семёнова, как об одной большой прово-кации не имеет серьёзных оснований.

Сложнее обстоит дело с разработкой и осуществлением отдельных террористических актов. В связи с этим, существует другая версия тех событий. Согласно ей Центральный Боевой отряд был создан с ведома ЦК ПСР, однако совершённые им террористические акции и экспроприации явились самовольными действиями его руководителей, осуществлёнными без ведома и против воли Центрального Комитета. На процессе её озвучил обвиняемый Михаил Гендельман: «В 1918 году Семёнов решил на свой собственный страх и риск предпринять террористические действия, скрывая от второстепенных помощников, что на это нет не только разрешения, но есть и прямой запрет (курсив наш - И.С.) ЦК»[27]. Отличие этой версии в том, что в её пользу говорит ряд серьёзных обстоятельств. Главным здесь является вопрос о реальных задачах, которые ставило перед новой группой руководство ПСР. В приводимых выше показаниях Иванова и Святицкого, которые признавали её наличие, задачи эти определяются как сугубо диверсионные. Речь о террористических действиях нигде не ведётся. Тот же Иванов, показания которого следует признать наиболее правдивыми, утверждал: «Центральный комитет Ц.К. ПСР в целом и Петроградское бюро Ц.К. в своих резолюциях высказывались против применения террора по отношению к Советской власти против применения террора по отноше-нию к Советской власти весною и в начале лета 1918 г. За применение террора была лишь небольшая часть членов Центрального комитета»[28]. То же самое показал М.А. Веденяпин: «В Москве вопрос о терроре не рассматривался ни в Ц.К. ни в Московском Бюро (по крайней мере, мне лично об этом не было известно)»[29]. Показания же Коноплёвой и Семёнова о данных им отдельными членами эсеровского ЦК санкциях невозможно подтвердить, поскольку давались они якобы всегда в устной форме на приватных встречах. Этот момент тем более сомнителен, что к весне 1922 г. оба они уже безусловно сотрудничали: с ГПУ и вполне могли «изобрести» эти эпизоды. В пользу этого говорит то, как путались подсудимые второй группы в своих показаниях на следствии и суде. Известно письмо Коноплёвой, направленное 26 февраля в ЦК РКП (б), где говорится: «Ознакомившись с докладом Г. Семёнова «Военная и боевая работа П.С.-Р. за 1917-1918 г.г.», считаю необходимым заявить, что им был допущен ряд фактических ошибок и искажений»[30]. Правда, ошибки, которые она приводит, касаются в основном подробностей и отдельных обстоятельств и не меняют сути дела. Так Семёнов утверждает в своих воспоминаниях, что Коноплёва в марте вела переговоры о покушении на Ленина с Черновым, она же говорит, что этого не было. Однако эти противоречия не единственные в показаниях боевиков. На них построил линию защиты первой группы обвиняемый Гендельман, адвокат по профессии. Вот пример таких противоречий. В ответ на заявление Семёнова, что в конце июля он трижды пытался получить от Года санкцию на террор и в конце концов получил её устно, Гендельман опроверг его версию, опираясь на факты: «Усов, Зубков, Фёдоров заявили, что о соглаcии на террор они знали лишь со слов Семёнова. Семёнов же показывает, что Зазнав о приезде Года и поговорив с ним на его даче в Удельной получил положительный ответ и согласие ЦК на террор. Коноплёва со своей стороны подтверждает согласие Гоца на террор и добавляет, что сперва она была у Гоца в Удельной, затем по просьбе Года послала к нему Семёнова. Это совершенно не согласуется с цифрами. Двадцать шестого июля Семёнов и Коноплёва оставались в Петрограде и провожали в Архангельск «лена ЦК Лихача. В Москву они могли выехать вечером двадцать седьмого и быть там к вечеру двадцать восьмого. Коноплёва могла узнать адрес Гоца лишь двадцать девятого, прислать к нему Семёнова лишь тридцатого, уже тридцать первого июля Гоц и Рабинович выехали в Казань»[31]. При этом сам Семёнов снова входит в противоречие с Коноплёвой, утверждая, что адрес Года ему сообщила не она, а член Московского бюро ЦК ПСР Евгений Тимофеев. Другим вопросом, который ставил в отношении Семёнова Гендельман, было то, почему, игнорируя членов Московского бюро Тимофеева и Е. Ратнер, Семёнов упорно обращался за санкцией именно к Гоцу, который уже «обманул» его в деле Володарского. На этот вопрос Семенов не дал чёткого ответа. Общее же впечатление от поведения его на процессе дал 25 июня 1922 г. член ВЦИК Д.Б. Рязанов, выступая на 9-й губернской конференции РКП (б): «Товарищи... знают, как часто садился в лужу Семёнов»[32].

Не лучше самого руководителя отряда выглядели на процессе его боевики. Один из них Усов пытался доказать, что получил подтверждение санкции Года от члена ЦК и нового руководителя Военной комиссии ПСР Д. Донского в начале августа в книжном магазине «Революционная мысль». Однако этот магазин, как выяснилось, был закрыт большевиками ещё в июле. После выявления Гендельманом этого факта Усов изменил свои показания и заявил, что встреча происходила в магазине «Дело народа». Но и этот магазин, как оказалось, был закрыт одновременно с первым. Другой соратник Семёнова, Иосиф Дашевский держался более уверенно, однако подорвал своими показаниями версию второй группы: «Ни Коноплёва, ни Семёнов Дашевскому о санкции на террор не говорили, и он уехал в Саратов в уверенности, что террор еще не разрешён ЦК, а Семёнов собирает дружину на всякий случай»[33].

Весь этот перечень противоречий, несовпадений и недомолвок говорит не в пользу версии второй группы о будто бы данных устных санкциях. Наконец ещё одним аргументом против причастности эсеровского ЦК к покушениям на Ленина, Володарского и Урицкого, обвиняемые первой группы и эсеровские эмигранты выдвигали политическую нецелесообразность этих террористических актов для партии летом 1918 г. именно в это время на фоне падения авторитета правящей РКП (б) у социалистических партий наметилась возможность получить с помощью агитации решающее влияние на массы. Покушения же на советских лидеров вели только к репрессиям против партии и лишали её возможности эту агитацию вести, Чернов в этой связи приводит рассказ эсера С.П. Постникова о том, как повлияла на судьбу партии гибель Володарского: «Убийство Володарского произошло в самый разгар выборов в Петроградский Совет. Шли они для нас превосходно. Не взирая на все усилия большевиков, мы шли впереди всех - у нас было уже больше сотни делегатов. Большевики проходили только от «гнилых местечек» - не работавших фабрик, где были только одни коммунистические завкомы. Наша газета «Дело народа» пользовалась огромным успехом в массах. И вдруг неожиданная весть: выстрелом убит Володарский... Конечно большевики этим тотчас же воспользовались, чтобы закрыть газету и жесточайшими репрессиями аннулировать все наши избирательные успехи»[34]. Точно также, и покушение на Ленина, открывшее путь «красному террору, было явно не выгодно ПСР, Таким образом, эта версия выглядит наиболее предпочтительной.

Вместе с тем, есть ряд оснований полагать, что дело обстояло иным образом и террористическую и экспроприаторскую работу Центрального Боевого отряда нельзя представлять исключительно как «самоуправство» Семёнова и Коноплёвой. При всей кажущейся убедительности такого подхода возникает ряд противоречий. Иванов и Святицкий определяли цели этого отряда как диверсионные, но это, очевидно, не согласуется с призывами ряда видных эсеров «вспомнить старые методы борьбы» и «вернуться к старой испытанной тактике». Выше уже разбиралось, что под этим таинственным определением с наибольшей вероятностью скрывался именно террор и уж во всяком случае, нельзя считать за таковые диверсионную работу, от которой у партии был лишь незначительный и малоуспешный опыт 1905 г. Другой интересный момент в том, что те диверсионные мероприятия, о которых дошли сведения по сути своей ничем не отличались от террористических актов. В этой связи следует упомя-нуть признание того же Иванова в попытке организовать взрыв паровоза или железнодорожных путей при отъезде Советского правительства в Москву 10 марта 1918 г. При этом он заявил, что, организуя данный акт, он не преследовал никаких террористических целей, а своё намерение объяснил «выражением воли петроградского пролетариата и нежеланием дать спокойно уехать тем, кто едет в этом поезде»[35]. Эту версию подхватил и развил Гендельман, утверждая, что речь здесь идёт о попытке остановить поезд, а не взорвать его. Но данная версия звучит откровенно неуклюже, и где проходит грань между попыткой остановить поезд и взорвать его, из данного объяснения совершено неясно. Видимо поэтому Иванов сделал важную оговорку, что руководство партии не было осведомлено об этом акте, придав своему намерению характер самовольной выходки. Возможно, это реально было так. Но в этом случае опровергается другой тезис Гендельмана о том, что террористические акты были напрямую запрещены ЦК. Вместо этого проглядывает странная тенденция поведения эсеровских верхов. Сначала отклоняется конкретная антитеррористическая поправка Сумгина и принимается двусмысленная расплывчатая резолюция Чернова. Затем создаётся Боевая группа при ЦК, руководство и все члены которой являются убеждёнными террористами, но при этом террористических целей перед ними не ставится. Когда же они якобы самовольно совершают террористические акты, которые явно отразились на ПСР, для них не следует никаких партийных санкций, в то время как более видные социалисты-революционеры изгонялись из партии за менее значительные проступки. Причём если в случае с Ивановым в ЦК реально могли не знать его замыслах, то с Боевым отрядом это, очевидно, было не так. Тот же Гоц, по утверждению Чернова, сам назвал ему убийцу Володарского, а Донской, по его собственным словам знал о намерении Ф. Каплан совершить покушение на Ленина, Более того, тот же Иванов утверждал, что имела место не случайность, а линия действий проводимая Центральным Комитетом: «Ц.К. не давал Боевой организации санкции на совершение террористических актов и экспроприации советских учреждений, но исключения из партии с.-р. за совершение подобных актов производить не полагалось (курсив наш - И.С.), т.к. условия борьбы того периода допускали (курсив наш – И.С.) методы ведения боевых действий против Советской власти»[36]. В том же ключе высказался террористически настроенный член ПСР В.В. Агапов, показавший, что поскольку в 1918 году эсеры находились в состоянии вооружённой борьбы с большевиками, партия «могла бы допускать военные методы борьбы как вне советской территории так и на территории Советской России»[37]. Объяснять что он подразумевает под этими методами Агапов отказался, но его слова явно перекликаются с показаниями Иванова. Последний же давал и более конкретные показания, заявив, что Московское Бюро ЦК дало Ф. Каплан разрешение совершить террористический акт против Ленина, (о чём ему стало известно от некоего товарища по партии в 1921 г.), но лишь в виде акта индивидуального, т. е. в случае провала она должна была заявить, что акт совершён не партией, а лично ею социал-революционеркой с личной мотивировкой»[38]. Это заявление перекликается с той версией убийства Володарского, которую представил Постников Чернову со слов Гоца: «Рабочий с.-р. по убеждению... был свидетелем того, как у Володарского испортился автомобиль - и не стерпел: выстрелил в него, считая его виновником многих жестокостей, творившихся в Петрограде при режиме Зиновьева»[39]. Получалось, что и покушение на Володарского было совершено (рабочим Н. Сергеевым) «по личным мотивам». После этого акта, который, как уже говорилось выше, был невыгоден партии, не последовало никакого внятного запрещения террора и, более того, Каштан позволяют совершить покушение на главу Советского правительства с такой же «личной» мотивировкой. Данная ситуация выглядит достаточно неправдоподобно и говорит либо о не» достоверности показаний Иванова (или его источника), либо о том, что ЦК ПСР действительно санкционировало данные покушения, придерживаясь при этом уже упоминавшейся тактики: «использовать, но не ангажироваться», Более достоверной, по-видимому, является последняя версия. Как уже указывалось, Иванов являлся человеком, преданным партии, и никаких оснований подозревать его в провокаторстве нет. Напротив, заметно его стремление вывести из под удара своих товарищей из первой группы обвиняемых. Те признания, которые он сделал, могут свидетельствовать лишь о том, что подсудимым первой группы не удалось выработать на стадии следствия единую линию защиты. Именно его показания помогают снять ряд противоречий в следствии, опрокидывая расчёты и выводы Гендельмана. Так, он признал возможность того, что в начале августа Гоц и Донской находились в Москве (хотя сам он их не видел), в то время как расчёты Гендельмана при уличении во лжи Семёнова и Усова строились на том, что Гоц покинул Москву 31 июля, а Донской уехал ещё раньше. По вопросу же о санкции Московского бюро на убийство Ленина, то поскольку она была устной, никаких письменных подтверждений этого факта не осталось, но та информация, которая передана письменными источниками, говорит о явной двусмысленности поведения в этом вопросе некоторых членов ЦК в частности Донского. На суде он признал факт своих встреч с Каплан на квартире эсера В.К. Вольского, но объяснил, что делал это исключительно для того, чтобы «избавить её от террористических настроений». Следовательно, ему её намерения были известны. Дальнейшая трактовка событий разнится у разных авторов. Сам Донской (врач по профессии) утверждал, что Каплан показалась ему «ненормальной» и он в резкой форме посоветовал ей отказаться от её замысла: «Наш ЦК никогда на это не пойдёт. Даю добрый совет – выкинь всё это из головы»[40]. По версии же Семёнова, Донской, расставаясь с Каплан, советовал ей «хорошенько подумать над своими намерениями».

Обе эти версии вроде бы не указывают на прямое одобрение Донским действий Каплан. Но весьма странным является то, что, видя перед собой явно психически неполноценного человека, он не даёт прямого ответа, хотя вполне естественным решением являлся прямой запрет и ведёт себя так, как будто это дело не имеет к партии отношения, прекрасно понимая, что отсутствие такого запрета может быть истолковано Каплан как разрешение на акт.

Совершенно прав был эсер Б.А. Бабин, выразив следующую реакцию на эти сведения: «Им нет оправдания, а ему в особенности. Какой-то безответственный тип доводит до сведения члена ЦК о своём намерении совершить безумный и вреднейший по своему политическому значению акт. Что должен сделать в этом случае член ЦК? Доложить другим товарищам, обсудить и быстро принять решение. Установить за таким субъектом наблюдение и, в случае необходимости, принять меры к его изоляции. Пусть всё это правда - тем хуже. Это безответственное поведение несерьёзных людей в самых серьёзных обстоятельствах»[41]. Но главное то, что такое поведение члена ЦК ПСР соответствует формуле, которую выдвинул Луначарский - «использовать, но не ангажироваться». Поэтому наиболее вероятным представляется следующий сценарий взаимодействия между ЦК ПСР и Боевым отрядом Семёнова. Отряд был создан Семёновым с ведома и санкции Центрального Комитета и в его задачи входила как диверсионная так и террористическая работа (последняя возможно открыто не декларировалась). Однако террористические настроения в ПСР разделяли далеко не все, в том числе и в ЦК. Именно поэтому, находясь в Москве, Семёнов обращается за санкцией не к Тимофееву и Ратнер, чьи настроения в плане террора ему неясны, а к Гоцу, чьи взгляды ему известны и к Донскому, который как глава Военной Комиссии ПСР рассматривался как куратор боевиков от ЦК. В вопросе о санкциях правду по-видимому не сказали не Семёнов ни Донской. Первый преувеличивал, говоря, что ему давались «под честное слово» прямые разрешения на террористические акты, второй явно не стремился пресечь ни одно из задуманных покушений. «Санкция» же давалась в виде отсутствия прямого запрета производить акт, двусмысленной расплывчатой позиции по этому вопросу или разрешения произвести «индивидуальный акт», то есть только от собственного лица, но не от лица партии эсеров. Это косвенно подтверждает и Иванов, говоря в своих показаниях, что он был сторонником террора «открытого от имени партии». Это наводит на мысль, что другие члены ЦК придерживались тактики индивидуальных актов, позволяло производя покушения затем отказываться от них. Таким образом совершатся двойной обман: рядовых боевиков, веривших что покушения производятся от имени партии и антитеррористически настроенных членов ЦК, считавших, что ей об этом ничего неизвестно.

Подводя итоги, следует отметить, что террор 1918 г. остаётся одной из самых спорных тем в новейшей истории России. Отсутствуют полные документальные основания полностью отбросить или подтвердить ту или иную версию. Многие сведения по данной проблеме - косвенного характера и оставляют широкое поле для различных интерпретаций. Не следует также преувеличивать, как это делает ряд авторов, значение террористических действий для ПСР, которые в период гражданской войны не являлись её основной тактической линией. Тем не менее, именно эти террористические и экспроприаторские действия оказали значительное влияние на судьбу ПСР и страны в целом. В связи с этим установление источника этого террора остаётся одной из важнейших проблем российской истории периода становления советской системы.


Примечания

1. Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь-август 1922 года): Сборник документов. М., 2002. С. 150.
2. Там же.
3.Там же. С. 176.
4. Там же. С. 174.
5. Там же.
6. Партия социалистов-революционеров: Документы и материалы. М., 1996. Т. 3. Ч. 2. С. 433.
7. Там же. С. 435.
8. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 422.
9. Там же. С. 420.
10. Партия социалистов-революционеров. Т. 3. Ч. 2. С. 76.
11. Там же. С. 77.
12. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 502.
13. Партия социалистов-революционеров. Т. 3. Ч. 2. С. 420-421.
14. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 447.
15. Там же. С. 426.
16. Там же. С. 425.
17. Партия социалистов-революционеров. Т. 3. Ч. 2. С. 433.
18. Там же.
19. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 631.
20. Семёнов (Васильев) Г. И. Военная и боевая работа партии социалистов революционеров за 1917-1918 гг. Берлин, 1922. С. 26.
21. Партия социалистов-революционеров. Т. 3. Ч. 2. С. 435.
22. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 153.
23. Там же.
24. Речи государственных обвинителей. М., 1922. С. 29.
25. Речи защитников. М., 1922. С. 40.
26. Семёнов (Васильев) Г. И. Военная и боевая работа партии социалистов революционеров за 1917-1918 гг. С. 27.
27. Партия социалистов-революционеров. С. 769.
28. Там же. С 433.
29. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 426.
30. Там же. С. 177.
31. Партия социалистов-революционеров. С. 771.
32. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 496.
33. Партия социалистов-революционеров. С. 771.
34. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 175.
35. Партия социалистов-революционеров, С. 786.
36. Там же. С. 433.
37. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 421.
38. Партия социалистов-революционеров. С. 435.
39. Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 175.
40. Там же. С.  637.
41. Там же. С. 637-638.

Наше отечество. Страницы истории. Вып. 4. М., 2005. С. 178-194

Комментариев нет:

Отправить комментарий