понедельник, 5 марта 2012 г.

Критика и протест на физфаке МГУ 1950-х гг.: политические вопросы

Олег ЖУРАВЛЁВ

Почему безуспешен студенческий протест?

Автору этого доклада не раз приходилось участвовать в дискуссиях посвященных вопросу, почему потерпела поражение известная многим протестная студенческая инициатива OD Group[1]. Многие преподаватели и студенты объясняют неудачу протеста особенностью общеполитической ситуации в стране или тоталитарным наследием советского режима. Часто приходится слышать такие утверждения: «Это кризис системы, в стране существует монополия и в политике, и на рынке, и в науке»; «Декан Добреньков пользуется политической обстановкой стране, националистической идеологией»; «Мы не можем избавиться от нашего тоталитарного прошлого, поэтому и студенты не смогли изменить ситуацию»[2]. На наш взгляд, подобные объяснения не затрагивают существенных аспектов конфликта: внутриуниверситетского порядка и особенностей научной дисциплины и сообщества ученых. Сделав акцент на рассмотрении первого, обратимся к менее известному и более давнему студенческому выступлению в том же Московском университете, когда студенты смогли изменить ситуацию на своем факультете, несмотря на «тоталитарный» режим СССР начала 1950-х.  

Четвертая комсомольская конференция

В начале октября 1953 г. в аудитории 02 ГЗ МГУ прошла четвертая ежегодная комсомольская конференция представителей кафедр и студенческих курсов, растянувшаяся, неожиданно для многих участников, на несколько дней, в течение которых состоялось три заседания. Конференцию, на которой присутствовали более 400 делегатов – представителей 2500 комсомольцев физфака – вел Вячеслав Письменный, тогда студент второго курса, заместитель главы комитета комсомола. После первых докладов «по общим вопросам» несколько студентов выступили с неожиданно резкой критикой в адрес руководства факультета. Они заявили о своем недовольстве тем, что на факультете не преподают известные физики, в первую очередь, академики АН СССР, участвующие в атомном проекте, перегрузкой учебного плана и обилием лишних курсов; прозвучала критика в отношении конкретных курсов и преподавателей. Автор первого критического доклада В. Гришин предложил составить письмо, в котором были бы изложены претензии студентов к уровню физического образования на факультете и предложения по изменению ситуации, и отвезти его в ЦК КПСС. Это предложение поддержало подавляющее большинство студентов-комсомольцев, присутствовавших на конференции; потом прозвучало еще несколько критических выступлений.

Критика студентами факультетских порядков и особенно решение написать письмо и отвезти его в ЦК вызвало ответную реакцию у некоторых преподавателей, партийных и административных работников физфака. Встречные обвинения и угрозы в адрес студентов перемежались с уговорами не отвозить письмо в ЦК. Однако инициаторы критических выступлений не пошли на уступку и в конечном итоге приняли решение создать комиссию по подготовке обращения в ЦК КПСС. Эту комиссию возглавил комсорг пятого курса. Студенты и аспиранты физфака, вошедшие в комиссию, приступили к написанию письма, советуясь со всеми студентами, находившимися на факультете и в общежитии. В свою очередь, сотрудники администрации факультета и члены партийной организации пытались убедить студентов в том, что нет необходимости отвозить письмо в ЦК, что ректорат и партком МГУ в состоянии разрешить поставленные студентами проблемы.

После того как письмо было составлено, состоялось второе заседание конференции с участием ректората и парткома МГУ, на котором недовольных студентов и аспирантов еще раз попытались образумить, но участники конференции подтвердили решение отвезти письмо в высший партийный орган. На третьем заседании подавляющее большинство студентов голосованием утвердило текст письма, и комсорг пятого курса вместе с двенадцатью студентами физфака отвезли его в ЦК КПСС. К сожалению, текст письма не сохранился, и о его содержании можно судить только по воспоминаниям участников конференции[3].

Реформа физического факультета

В декабре 1953 г. ЦК принимает решение о создании комиссии по проверке ситуации, сложившейся на физфаке МГУ. Комиссию возглавляет В.  Малышев, министр среднего машиностроения СССР. В состав комиссии входят советские ученые В. Курчатов, И. Петровский, А. Несмеянов. Комиссия работает до августа 1954 г., и по итогам работы комиссии ЦК КПСС принимает постановление «О мерах по улучшению подготовки физиков в МГУ». В результате отстраняется от занимаемой должности декан А. Соколов, на его место назначается В. Фурсов из команды В. Курчатова, на факультет приглашают Л. Ландау, И. Кикоина, М. Леонтовича и др. – тех самых «академиков», о которых говорили некоторые студенты-участники конференции[4].

Необходимо сразу сказать, что постановление четвертой комсомольской конференции не было определяющим событием в истории изменений на физфаке МГУ – критика порядков, утвердившихся на физическом факультете, звучала, в первую очередь (и достаточно давно, но накануне создания ядерного оружия особенно остро) со стороны физиков из АН СССР, а также со стороны некоторых преподавателей самого физфака – но определенную роль оно сыграло. Нас, однако, интересует другое: во-первых, сама возможность резкой критики учебного процесса и коллективного выступления против факультетских порядков, причем в институционализированной форме, с опорой на официальные инстанции факультетской, общеуниверситетской и государственной власти; и, во-вторых, попытка со стороны комсомольских активистов, вдохновленных опытом коллективного сопротивления, выстроить систему студенческого самоуправления на факультете в 1950-1960 гг. [5].

Предпосылки студенческого выступления

Студенческому выступлению 1953 г. предшествовала как минимум двадцатилетняя история борьбы разных групп советских физиков, в том числе, за контроль над университетским образованием, принимавшей несколько раз форму открытого противостояния.  Научная политика советского государства в 1930-1950-е гг. предполагала два вектора: подчинение науки нуждам практики и развитие «передовой» советской науки. Эти два направления создали условия для укрепления позиций, с одной стороны, исследователей, чьи разработки могли быть активно инкорпорированы в промышленность, и, с другой, ученых, ставших на стражу «истинной» советской физики и компетентных в области философских проблем естествознания, рассматриваемых с точки зрения марксистско-ленинской доктрины. Многие российские историки науки пишут о существовании двух, можно сказать, полярных фракций ученых и, соответственно, двух типах научных карьер в советской физике 1930-1950 гг., между которыми располагаются промежуточные типы[6]. С одной стороны, это группа физиков, работающих в областях теории относительности и квантовой механики – тогда сравнительно новых направлений физической науки. Лидеры этой группы – физики, обладающие космополитической научной карьерой[7] и занимающие ключевые позиции в Академии наук, а также тесно сотрудничающие с промышленным и военным производствами. Признание в той части сообщества, которую они представляли, предполагало исследовательские достижения, признанные в международном сообществе ученых, и давало возможность сделать последовательную и успешную научную карьеру. С другой стороны, это группа физиков, нацеленных на быструю научную карьеру и не ориентирующихся на господствующие в международной науке принципы коммуникации и инстанции признания, например, международные физические журналы. Представители этой фракции советских ученых – обладатели административных карьер, предполагающих тесное и прямое сотрудничество с партийной бюрократией. Для многих из них инструментом продвижения в академических и университетских иерархиях также стала идеологическая критика теории относительности как «идеалистической», «буржуазной» и «антисоветской», а во времена борьбы с космополитизмом - «антирусской» области науки[8]. Эта группа ученых, тяготевшая к изоляционизму, стремилась создать альтернативную академическим и международным инстанцию научного признания в Московском университете, который (как и Академия наук) был местом борьбы этих фракций ученых за контроль над советской наукой. В силу разных причин к началу 1950-х гг. эта группа ученых смогла стать господствующей на физическом факультете МГУ и отстранить от работы на факультете (а также в научно-исследовательском институте НИИФ, практически слитым с физфаком) представителей других фракций советских физиков.

Крупнейший университет СССР, безусловно, был одним из важных ресурсов в борьбе за установление власти в «поле науки», говоря словами французского социолога П. Бурдье. В одноименной работе он пишет:

«[Установленный научный] порядок не сводится только, как обычно полагают, к официальной науке, совокупности научных ресурсов, унаследованных от прошлого, которые существуют в объективированном виде в форме инструментария, книг, институций и т.д., и в инкорпорированном виде, в форме научных габитусов, систем, порождающих схемы восприятия, оценки и действия, которые являются продуктом специфической формы педагогического действия и которые делают возможными выбор объектов, решение проблем и оценку решений. Этот установленный порядок включает в себя также совокупность институций, обязанных обеспечить производство и обращение научных благ и в то же время воспроизводство и обращение производителей (или воспроизводителей) и потребителей этих благ, т.е. в первую очередь систему образования, которая единственно и может обеспечить незыблемость и признание официальной науки, систематически внушая ее (научные габитусы) всей совокупности легитимных получателей педагогического воздействия и, в частности, всем входящим непосредственно в пространство производства»[9].

Другими словами, крупнейшая образовательная институция, какой был МГУ, является инструментом воспроизводства образцов, устанавливаемых группой ученых, претендующих на господство в научном поле: навязав определенный взгляд на науку, но также обеспечив трансляцию определенных навыков научной работы в качестве легитимных, они закрепляют в качестве нормы и те типы карьер, в которые лучше всего могут быть встроены их компетентности.

Однако на физфаке МГУ начала 1950-х гг., несмотря на установившееся господство определенной группы ученых и частичную изоляцию факультета от других форм научного знания и практики[10], воспроизводство дает сбой[11]: студенты выражают недоверие руководству и преподавателям физфака, опираясь при этом на официальный институт, существующий в рамках факультета, - ежегодную комсомольскую конференцию.

Мы попытаемся ответить на вопрос, что выступило «условием возможности» коллективного выступления студентов против руководства факультета, не претендуя при этом на универсальные обобщения.   

Политическая подоплека

Единственная историко-научная статья[12], посвященная комсомольской конференции 1953 г., содержит два категоричных тезиса, описывающих студенческие выступления, одновременно, как политические и избегающие политики, обходящие ее стороной. С одной стороны, комсомольская конференция представляется авторами статьи «первым коллективным выступлением студентов против прежних «сталинских порядков»[13]. Вместе с  тем в той же статье авторы пишут, что студенчество «было скептически настроено по отношению к политическим играм, предпочитая работу в новой физике и технике», а «идеологические аргументы рассматривало как демагогию, свойственную уходящей сталинской эпохе»[14].

На наш взгляд, студенческий протест 1953 г. не был политическим в смысле «большой политики»: фактом, обеспечившим почти единогласное решение комсомольцев донести свою критику до ЦК, было разделяемое большинством студентов представление о недостаточно высоком или даже низком качестве обучения физике на факультете – представление, в большинстве случаев не имевшее явного политического измерения. Приведем несколько оценок преподавания физики на факультете, типичных для всех наших респондентов: «Мы начали понимать, что преподают нам физику плохо, какие-то второстепенные люди»; «По моему мнению, это получалось потому, что у нас очень крупных ученых преподавателей не было, самых выдающихся физиков, которые давали бы именно то, что нужно сегодня»; «Я вскоре понял, что некоторые из их преподавателей просто малограмотны»[15].

Несмотря на попытки утвердить на факультете своеобразную «антирелятивистскую» научную ортодоксию, залогом успеха которых должна была стать изоляция от остальной части сообщества физиков, студенты не доверяли своим преподавателям, поскольку могли сравнить преподавание физики с преподаванием математики, которое оценивалось ими на порядок выше, из-за престижа Академии наук и важности для поколения студентов, переживших войну, атомного проекта, который возглавляли «академические», а не «университетские» физики; также многие студенты имели возможность «попробовать» другую физику, прочитав учебники, фактически запрещенные на факультете, но ходящие по рукам, как, например, учебник С. Хайкина.  

Как отмечает в своих воспоминаниях один из наших респондентов, тогда студент третьего курса физфака, политические изменения в СССР середины 1950-х гг. не сказались на критических настроениях студенчества: «Наивно думать вместе с С. Ковалевой[16], что протест на конференции был связан с глотком свободы после смерти Сталина, большинство из нас не понимало, что происходит»[17].

И, вместе с тем, это выступление не было равнодушным к идеологии и «политическим играм». Прежде всего, оно было политическим формально: комсомольская конференция как официальный орган представительства «политически сознательных» студентов обладал относительной автономной силой – об этом говорит то, что, несмотря на нарушение студентами негласного правила «мягкой критики» факультетской жизни, легитимность процедуры позволила студентам настоять на своем радикальном по меркам администрации решении. В интервью один из участников конференции подчеркнул роль ее организаторов, обеспечивших «игру по правилам» и, как следствие, независимость итогового решения:

Вопрос: Как реагировали на вашу критику члены парткома, администрация?
Ответ: Они писали докладчикам записки с вопросами <…> конференция в целом была очень хорошо организована[18].

Ю. Гапонов, А. Кессених и С. Ковалева, в свою очередь, пишут, что «президиум конференции не одергивал докладчиков и дал высказаться всем, список выступавших не ограничивался»[19].

Во-вторых, само восприятие ситуации, сложившейся на факультете, и ее критика инициаторами и активными участниками протеста были неразрывно связаны с их интересами, выраженными более или менее явно, с одной стороны, в борьбе различных фракций советских ученых за власть над научным производством, которую мы вкратце описали выше и, с другой, в административной борьбе между комсомольскими и партийными органами внутри факультета и университета, которой мы коснемся чуть ниже. Немногочисленных «зачинщиков» коллективного протеста можно условно разделить на три группы, позиции которых связаны с только что обозначенными противостояниями: это студенты, переведенные на физфак с физико-технического факультета, созданного в 1949 г. по инициативе группы физиков, недовольных положением дел на физфаке, и расформированного в 1952 г[20]., т. е. студенты, ангажированные одной из групп физиков, создавших физтехфак в противовес господствующей на физфаке фракции ученых и, в итоге, пришедших туда преподавать; члены комсомольского бюро физического факультета и члены партийного бюро факультета - между этими органами, как мы увидим, существовали определенные напряжения.

Комсомол vs. партия

Активное участие в четвертой комсомольской конференции приняли комсорг и парторг пятого курса. Оба они подхватили критическое выступление бывшего «физтеха» В. Гришина и выступили за решение составить письмо с претензиями и требованиями студентов и отвезти его в ЦК КПСС, однако парторг в комиссию по составлению письма не вошел. Интересна, в то же время, заметная разница в их интерпретациях событий осени 1953 г. Их немаловажную роль в студенческом выступлении подтверждает то, что оба они в интервью рассказывают о своей жизни в целом и о своей деятельности на физическом факультете до 1953 г. как о подготовительных этапах к знаковому событию – четвертой комсомольской конференции.

В отличие от одного из наших респондентов, в 1953 г. студента третьего курса, на чьи воспоминания, в которых некоторые преподаватели физфака названы «неграмотными», мы уже ссылались, претензии парторга гораздо более формальны, и эта формальность согласуется в его дискурсе с претензией партийного функционера на представительство всех студентов и любого студента, общение с которыми, судя по всему, не было его обязанностью – в отличие от участия в партийных собраниях. Критические выступления на них парторга представляются предшествующей перед конференцией ступенью: «Я выступал инициатором на конференции… потому что я полтора года выступал на партийных собраниях и говорил о тех недостатках, которые имеют место: о том, что перегрузка страшная, о том, что учат, ну как бы, не совсем на том уровне, на котором хотелось бы, как по преподавательскому составу, так и по содержанию самих курсов. Вот это я выступал с такой критикой практически на всех собраниях, на которых я бывал на факультете[21].

Комсомольская конференция стала для него логичным завершением его деятельности как парторга. Он не приемлет классификации конференции в качестве «бунта» и отвергает все интерпретации, связанные с заранее запланированным выступлением. Также, критикуя некоторые утверждения статьи Ю. Гапонова, С. Ковалевой и А. Кессениха, парторг отрицает разногласия между партийным и комсомольским бюро факультета, о которых в ней упомянуто, как бы перемещая линию размежевания на уровень выше – парткома всего МГУ. Еще более бесконфликтным описание конференции делает шуточные замечания парторга о том, что после  критических выступлений его зауважали все, начиная от старшекурсников и заканчивая сотрудниками ректората и членами парткома.

«Была атака партийных органов очередная, чтобы нас остановить. И, прежде всего, не партийное бюро факультета, как здесь написано, совсем нет, а партком университета занялся этой проблемой <…> Вот, видите, что здесь написано? «Инициаторами критических выступлений, которые готовились заранее» - не правда! Я не бунтовал, я спокойно, по-научному доказывал нашу правоту <…> Знаете, почему-то все меня зауважали: и Иванов, и секретарь парткома, и Петровский был уже тогда у нас ректором.

Я не знаю, почему.

Потому что когда я выступал, я никогда не выступал ради выступления. Я всегда выступал с обоснованием, почему и для чего надо сделать так. Поэтому если даже люди не соглашались с моей точкой зрения, они получали предмет для размышления»[22].

Такая точка зрения отчасти может быть объяснена биографической траекторией парторга, с одной стороны, приведшей его на эту должность, с другой, сформировавшей критический взгляд: его избыточные по отношению к уровню образования на физфаке 1950-х гг. культурные компетенции были связаны с его политическим капиталом, их накопление происходило параллельно обретению им политического опыта и статуса.

Отец парторга сделал блестящую партийную карьеру: во время гражданской войны он был комиссаром полка Красной армии, потом занимался партийной работой и к концу 1930-х гг. стал заместителем наркома текстильной промышленности. Мать работала учительницей, но потом стала домохозяйкой, поскольку «папа зарабатывал достаточно». Парторг рассказывает о своих блестящих успехах, по достоинству оцененных Обкомом: «Я в 6 лет написал первые стихи, и мне разрешили прочитать их в Обкоме. Это я рассказываю к тому, чтобы вы поняли, почему я оказался на конференции». В «лучшей школе республики», где преподавал член-корреспондент Академии наук и профессор Сорбонны, будущий парторг был председателем учкома[23]. Мы видим, что высокий интеллектуальный уровень парторга, позволивший ему критически отнестись к физфаковскому образованию, был связан с его политическим опытом:  читающий в обкоме стихи, попавший в МГУ, добившись помощи министра образования С. Кафтанова, и ставший лидером партийного бюро факультета, он  чувствовал за собой ответственность и право влиять на образовательную политику на физфаке. Вместе с тем, его преждевременное зачисление в ряды КПСС было связано с тем, что он прошел войну[24], и этот опыт позволял ему чувствовать себя уверенно, отстаивая критическую позицию.

Резко контрастирует с описанием парторга образ комсомольской конференции, представленный в интервью комсорга. Он также отрицает версию «заговора», однако противопоставляет ей не научную дискуссию с коллегами по партии, а революцию: «революция на физфаке» – так определяет комсорг четвертую комсомольскую конференцию.

В этом событии он отводит себе место харизматического лидера, который воспользовался революционной ситуацией и, сумев завести студенческие массы эмоциональной речью, направил всеобщее недовольство в нужное русло: «Можно было ждать, пока все созреют… я бы кончил университет, меня куда-нибудь бы отправили… а тут взрыв произошел, что раньше таких воплей, криков не слышали… Орешь с трибуны! … Я говорю, может, это еще и эмоциональное влияние – речь надо уметь произносить»[25]. И, несмотря на то, что «революционной ситуацией» была плановая конференция, а гарантом качественных изменений не сами недовольные студенты, а ЦК КПСС – «в советской власти все решалось в ЦК», говорит комсорг – залогом успеха студенческого протеста здесь представляется не разумность и убедительность для руководства аргументов делегатов, а то, что ЦК КПСС – наследник революционной партии, осуществившей переход к более справедливому общественному устройству – почти с неизбежностью должен был принять точку зрения недовольных студентов, поскольку она была справедливой. Такое представление было, конечно, ошибочным, - ЦК стал инициатором изменений на факультете по иным причинам, в первую очередь связанным с давлением группы физиков, работающих над созданием ядерного оружия, - но оно, как мы увидим, и не было чистой фантазией комсомольского лидера, поскольку опиралось на обладающий относительной автономией властный центр – комсомольское бюро факультета и могло стать продуктивным политическим воображаемым[26].

В отличие от парторга, комсорг – радикальный критик образования на физфаке, и проблемы факультета он напрямую связывает с политической конъюнктурой – засильем «партийцев»; вообще, противопоставление комсомола и «партийцев» проходит через все интервью.

Комсорг так говорит о «второстепенных» преподавателях физики: «Все они попали туда по рекомендации парткома, … какие-то средние физики, кончили там  что-то, преподавали, а потом вот по этим протекциям попали». Интересно, что если парторг как бы подтверждает обоснованность критики формальными, а значит объективными, показателями, такими как «перегрузка» курсов или отсылкой к значимости его претензий для всех студентов («для студента все равно нужно не так читать»[27]), комсорг, несмотря на то, что ежедневное общение со студентами – его должностная обязанность, не претендует на столь широкое представительство, напротив, подчеркивая независимость мнения: «В личных разговорах до этого мы всегда ругались … но чтобы кто-то прям сочувствовал, что я такой же, как ты, считаю, что плохо… не было повода»[28]. Это также подчеркивает уникальность для нашего респондента осенних событий и роли комсомольского лидера, пробудившего всеобщее недовольство.

Можно предположить, что столь серьезная разница в интерпретациях, и тот немаловажный факт, что парторг и комсорг не помнят друг друга и, более того, ставят под сомнение сам факт участия парторга и партийного бюро / комсорга и комсомольской организации в конференции связана с напряжением между партийной и комсомольской организациями факультета, которое заключается не в прямом противостоянии, а в отношении доминирования партийного бюро над комсомольским. Комсорг факультета обладал более низким социальным происхождением: его отец, окончив Историко-архивный институт, стал следователем по особо важным делам. Комсорг факультета также описывает свои блестящие успехи, однако в школьные годы он не был вовлечен в организационную работу. Школу он также описывает как очень хорошую, где «были прекрасные преподаватели», но вместе с тем «обычную».

Школьные успехи комсорга были столь же впечатляющими, как и парторга, однако первый не соприкасался в школьные годы с органами государственной и партийной власти: «Когда я сдавал экзамены по географии, приходили учителя из всех школ»; «по литературе я читал сочинения свои по городскому радио»[29].

Ежедневную работу комсомольского лидера также можно назвать более низовой по сравнению с участием в партсобраниях.

Деятельность комсорга была связана с ежедневным общением со студентами. С одной стороны, он выполнял функцию идеологического контроля над студентами, возложенную на него партийным руководством, власть которого и служила источником его возможности принуждать: «Многие не хотели заниматься марксизмом-ленинизмом. Ну что делал я? Проводил беседы, обсуждал, почему, да как, да что. Потом вот университет новый строили, ездили, надо было собирать ребят, кто хочет, кто не хочет, кого убедить, кого заставить, ездили бригадой … Ну и конечно, если кто плохо учился – с ним специальный разговор, чего ты плохо учишься. На эти, на демонстрации, праздники, 1 мая, День Победы, в 6 утра поднял всех: а ну, пошли, и пошли на Красную площадь»[30]. С другой стороны, производимая комсоргом мобилизация студентов, рычагом которой служил его статус, не была напрямую подчинена ни партийному руководству, следящему за идеологией, ни администрации факультета и университета, контролирующей успеваемость и отвечающей за сбор студентов на строительные работы или Первомай. Энергия студенческой массы, мобилизованная комсомолом, могла быть направлена не только на воспроизводство, но и против партийной и административной власти факультета и университета – комсорг описывает яркий эпизод конференции: «Когда я понес решение уже на конференцию… из парткома меня позвали, сказали, зайди, почитаем, чего ты понаписал… дверь заперли и начали читать мое решение. Читают-читают-читают. Я говорю, эй, хватит читать, там уже ребята собрались, на конференции. Не пускают, понимаешь, сиди и всё. Ну тогда мои орлы начали лупить ногами в дверь, чтобы дверь открыли. Пришлось открывать. Я вышел и пошел – читать свое решение»[31].  

Позиция комсомольского лидера физфака начала 1950-х гг., являясь легитимным инструментом мобилизации студентов и, в то же время, - подчиненной по отношению к партийному бюро и парткому (как в отношении траектории, ведущей к этой позиции, так и в отношении ежедневной деятельности), не только оказалась «силовой» опорой для критики и протеста на уровне образовательной политики и внутриуниверситетской политической жизни, но и смогла сформировать критическую дистанцию по отношению к государственной идеологии – сомнение в исходной правильности сталинского курса.

Подчеркивая критическую политическую направленность комсомольской конференции, комсорг вспоминает о публикации сталинского «Ответа товарищам Саниной и Венжеру», когда одна из преподавателей физфака могла подвергнуться репрессиям: «Марксизм-ленинизм нам преподавала Санина. Если вы помните, у Сталина была такая брошюра – ответ Саниной и Венжеру. Вот Санина и Венжер, ее муж, предлагали машинно-тракторные станции передать колхозам, а Сталин написал, что это безобразие, это государственное дело, и колхозы должны быть под этим самым, под лапой МТС. Вот Санина тогда пострадала страшно, на неё гонения начались. Но лектор она была, лекции читала – ну фантастика. Я к ней ходил домой, она заболела после ответа Сталина, приходили домой к ней, разговаривали с ней, утешали и все на свете. Вот какая комсомольская работа, понимаешь? Работа или что, не знаю. И вот я подвожу к революции на физфаке. Хотя я был правоверный комсомолец, и сталинист, и в партию вступал после, вернее хотел вступить после смерти Сталина, и сейчас голосую за КПСС, мне в высшей степени было наплевать, как отреагирует там кто-то, для меня была правда, все… Поэтому, как ко мне могли отнестись, что со мной могли сделать – меня это не интересовало. Я должен был помочь ей, потому что она, ну, нервный срыв, всё такое. И вот, когда… Почему преподавание плохое? Там же опять партийные деятели были, держали всё, все кадры подбирали»[32]. Едва ли подобную «девиацию» правоверного сталиниста может объяснить расхожее мнение о том, что «в советское время идеалы», а сейчас царит «ценностный вакуум». Скорее, сама практика комсомольской работы могла сформировать критический взгляд – комсорг обязан был помочь пострадавшему преподавателю[33].

Таким образом, мы можем говорить здесь об амбивалентности политической функции комсомольской организации. Комсорг – патриот физфака[34] и его радикальный критик; он заставляет студентов изучать марксистско-ленинскую догматику и «плюет» на официальную сталинскую идеологию; он отчитывает тех, кто плохо учится и ставит под сомнение инстанцию, гарантирующую легитимность разделения на отличников и двоечников – администрацию и преподавателей; он собирает студентов на Первомай и участвует в коллективном протестном выступлении.

Автономия науки и студенческое выступление

Было бы неверно сводить студенческий протест 1953 г. к политической борьбе между разными группами физиков или между комсомолом и парткомом: мобилизующим фактором для большинства студентов было представление о научной истине, относительное единство которого, впрочем, поддерживается социальными механизмами. К сомнению и, в итоге, поддержке делегатов конференции, выступивших против руководства факультета, многих студентов подтолкнуло то, что антирелятивистская критика, попытка создания новой научной ортодоксии входили в противоречие с их представлением о научности, их научным здравым смыслом, который не мог формироваться исключительно в рамках факультетской версии физики, занимающей все же не самое прочное положение в СССР, особенно после испытания первой советской атомной бомбой, над созданием которой работали ученые, ориентирующиеся на международную физику. Более того, идеологическая критика современной физики могла стать причиной более глубоких сомнений, когда сами идеологические работники и партийные функционеры и, далее, сама государственная идеология могли становились объектом сарказма.

И в то же время было бы неверно интерпретировать выступление студентов как естественное сопротивление «чистой» науки лженаучной ортодоксии. Ведь именно комсомольская конференция и различие политических интересов внутри факультета позволили присоединиться к протесту тем, кто склонен сомневаться в роли «политического» фактора в этом событии.  

Один из студентов (тогда) физфака, подчеркнувший, что у него «не было идеи поднимать бунт, но когда они выступили, стало ясно, что это правильно», вспоминает: «В лидерстве настоящих и будущих комсомольских секретарей (о котором говорят ИХ рассказы) я глубоко сомневаюсь. Парторганизация физфака после событий почти не изменилась, а она контролировала выбор комсомольского секретаря. Как она могла согласиться на избрание человека, который выступил против нее?»[35]. Как мы написали, комсомольские активисты не выступали против партии напрямую, но напряжение между комсомолом и парткомом получило новое выражение в критической ситуации. Также о столкновении двух организаций говорится в документах: «...Среди части комсомольцев физфака имеет место нездоровое отношение к руководящим факультетским и университетским органам… что, в частности, выразилось в противопоставлении комсомольской организации партийному бюро факультета, игнорировании партийного комитета МГУ, огульном охаивании организации всего учебного процесса, а также работы отдельных профессоров и преподавателей»[36].  

Вместе с тем студентов-комсомольцев и «партийцев» многое объединяло. Важным моментом был военный опыт и отношение к физике как особенной науке, творящей чудеса, главное из которых – создание ядерного оружия в начальный период «холодной войны», объединявшие поколение студентов, выступивших в 1953 г. против руководства факультета. Оно также сыграло свою роль в том, как воспринимали студенты политическую жизнь внутри факультета.

Можно согласиться с Ю. Гапоновым, А. Кессенихом и С. Ковалевой, пишущими, что «драматический опыт 1930-х годов, опыт армейской жизни, целеустремленность и духовное освобождение первых послевоенных лет, свое понимание "руководящей роли партии", как функции не только партийного начальства, а и партийных масс, отличает это поколение от школьников – выпускников 1930-х гг. или более позднего времени». Многие из наших самых разных респондентов отмечали важность атомного проекта для всего их поколения: «В воздухе витала атомная бомба», «Здесь нет никого, кто рассказал бы нам об атомных делах»[37] и т. д.

Обращаясь к политическому измерению этого конфликта, мы еще раз хотим подчеркнуть, что студенческое выступление 1953 г. не было направлено против государственной власти, поскольку опиралось на официальную властную структуру – комсомол, и апеллировало к высшему партийному органу – ЦК КПССС. Более того, политический смысл физики как науки определялся студентами, исходя из интересов советского государства: физика могла создать ядерное оружие, и потому отсутствие на факультете лидеров атомного проекта казалось нонсенсом. И в то же время, это выступление не было политически и идеологически нейтральным и в другом, более широком плане, поскольку противостояло административному руководству факультета и парткому университета, а также было инструментом членов комсомола во внутренней борьбе с представителями университетских партийных органов. Иными словами, эта конференция явилась политическим выражением всеобщего недовольства уровнем обучения на факультете, которое стало возможным только при участии бывших студентов физтехфака, но также лидеров комсомольского и партийного бюро факультета, чье недовольство качеством образования, в отличие от большинства студентов, было изначально политизировано. В отличие от большинства нынешних студенческих советов, претендующих на представительство интересов студенчества, но при этом встроенных в администрацию и создающих иллюзию совпадения интересов студентов и деканата, комсомольская конференция не была политически фиктивной не только потому, что стала платформой выражения консолидированного мнения студентов, недовольных качеством обучения, но и потому что оказалась легитимной опорой для выражения интересов доминируемых групп: студентов, занимающих подчиненное положение по отношению к администрации, комсомольского бюро факультета – по отношению к партийному, партийного бюро – по отношению к парткому университета и, наконец, фракции советских физиков, занимающих прочное положение в части АН СССР, но выдавленных из МГУ.

Политические последствия?

С. Ковалева в статье «“Студенческий бунт” 1953 года на физфаке МГУ» пишет, что «именно физики МГУ оказались в конце 50-х – начале 60-х годов во главе неформальных молодежных движений “хрущевского” времени»[38]. Этот тезис представляется нам слишком сильным – как и одному из наших респондентов, который полемизирует с С. Ковалевой в своих воспоминаниях: «Конечно, участие в этой конференции оставило свой след в самосознании студентов, но и будучи патриотом физфака, я не могу согласиться с оценками С. Ковалевой о том, что именно она определила лидерство физиков в последующей общественной активности. Все перевешивало общее изменение обстановки в стране, связанное с ХХ Съездом, не специфическое для физфака»[39]. Однако конференция способствовала развитию мощного студенческого самоуправления на физическом факультете МГУ. Один из наших респондентов, не участвовавший во всех заседаниях четвертой комсомольской конференции, поскольку не был делегатом, но в 1953 г. ставший комсоргом, определяет себя как наследника этого события: «События 1953 г. определили мою судьбу»; «Я считаю себя учеником В. Неудачина по политической части»[40]. Амбиции и достижения комсомола физфака 1950-х гг. впечатляют. Активистам комсомольского бюро физфака удалось создать факультетский профсоюз, при этом автономизировав его студенческую часть, отделив ее от преподавательской. Студенты-комсомольцы добились членства в Методической комиссии факультета, определяющей содержание курсов. Комсомол совместно с некоторыми преподавателями готовили программу реформы факультета, которой так и не суждено было осуществиться. На комсомольских собраниях обсуждались политические события, в том числе, международные, например, события в Венгрии 1956 г.[41]. Борьба на факультете после 1953 г. стала более непримиримой. С одной стороны, вдохновленный опытом протеста комсомол начал активную деятельность по созданию структуры самоуправления, в этом студентов поддерживала новая группа преподавателей из АН СССР, появившихся на факультете в 1954 г. С другой стороны, «консервативная» группа преподавателей физфака создала в противовес последним новый бюрократический орган – деканат. В конечном итоге, к концу 1960-х гг. партком и деканат смогли обуздать энергию комсомольских активистов, взять под контроль профсоюз, снова усилить консервативные тенденции на физфаке. Однако больше десяти лет на факультете шла небезуспешная борьба студентов-активистов с парткомом и администрацией за независимость комсомольского бюро. Интересно, что до сих пор студенческий профком физфака считается среди студентов МГУ наиболее влиятельным[42].

В заключении вернемся к исходному сопоставлению событий 1953 г. с последним громким студенческим протестом в МГУ – выступлением OD Group. Одна из причин, по которой студенческая инициатива 2007-2008 гг. потерпела поражение на факультете социологии, на наш взгляд, заключается в том, что если в советском университете 1950-х гг. студенты могли участвовать в политической жизни факультета, организованной вокруг нескольких властных центров – парткома, ректората, комсомола, деканата и т.д. – то нынешняя структура организации гуманитарных факультетов вроде факультета социологии в МГУ, приватизированных в 1990-е гг. деканатами, монополизировавшими всю власть и подчинившими факультеты задачам личного или корпоративного обогащения, оставляют студентам гораздо меньше шансов на успех.

Примечания:

1. OD Group – группа студентов социологического факультета МГУ и ряд студентов других факультетов и вузов и активистов, выступивших в 2007 г. за повышение на факультете качества образования, создание студенческого самоуправления, прекращение националистической пропаганды. Студенты поднимали вопрос о смене руководства и наборе новых преподавателей. См., напр., подборку информации на polit.ru - http://www.polit.ru/story/sozfak.html
2. Мы не будем приводить авторов этих цитат в силу достаточной распространенности подобных взглядов.
3. О четвертой комсомольской конференции см.: Гапонов Ю.В., Ковалева С.К., Кессених А.В. Студенческие выступления 1953 года на физфаке МГУ как социальное эхо атомного проекта // История советского атомного проекта: документы, воспоминания, исследования. Вып.2; Ковалева С. «Студенческий бунт» 1953 г. на физфаке МГУ// «Ты помнишь физфак?», автор-составитель Светлана Ковалева, М., 2003. Мы основываемся также на авторские интервью с участниками событий осени 1953 г.
4. О комиссии Малышева см., например, Андреев А.В. Физики не шутят. Страницы социальной истории Научно-исследовательского института физики при МГУ (1922-1954). М., 2000, С. 147-153.
5. О развитии студенческого самоуправления мы скажем вкратце в конце, однако в общем этот вопрос остается за рамками нашего доклада.
6. Например, Горелик Г.Е. Физика университетская и академическая // ВИЕТ, 1991, 1, С.15-32;
Научное сообщество физиков в СССР. 1950-1960-е и другие годы. Документы, воспоминания, исследования. Сост. В.П. Визгин и А.В. Кессених, Вып. 2, Санкт-Петербург, 2007.
7. Под космополитической карьерой мы понимаем международный образовательный и научный опыт.
8. Эта критика велась со стороны советских физиков и философов, стоявших в 1930-50 гг. на страже советско-марксистской ортодоксии, заключивших взаимовыгодный альянс.
9. Бурдье П. Поле науки// Социология под вопросом. Пер. с фр., Праксис, М., 2005, С. 31-32.
10. См. Горелик Г.Е. указ. соч.; Андреев А.В. указ. соч.
11. Вернее, это воспроизводство никогда и не обеспечивалось. Судя по всему, не только в 1950-х гг., но и в 1930-40 гг. студенчество не воспринимало всерьез философские дискуссии вокруг релятивистской физики и критически относилась к тенденциям, захватывающим физфак. Более того, А.В. Андреев в уже цитированной работе, а также один из студентов физфака 1953-го г. в своих воспоминаниях, переданных автору этого доклада, пишут об участии студентов в научной борьбе внутри факультета против «консервативной» группы физиков и администраторов физфака. Вопрос о причинах отсутствия влияния этой группы на большинство студентов заслуживает особого рассмотрения. Настроения студентов физфака 1930-50-х гг. отражает поэма «Евгений Стромынкин» - своеобразный факультетский «самиздат»: http://vivovoco.rsl.ru/VV/PAPERS/BONMOTS/STROM.HTM.
12. Гапонов Ю.В., Ковалева С.К., Кессених А.В. Студенческие выступления 1953 года на физфаке МГУ как социальное эхо атомного проекта.
13. Там же.
14. Там же.
15. Интервью с участниками четвертой комсомольской конференции на физфаке// Архив автора.
16. Автор работ: Гапонов Ю.В., Ковалева С.К., Кессених А.В. Студенческие выступления 1953 г. на физфаке МГУ как социальное эхо атомного проекта; Ковалева С. Студенческий бунт 1953 г. на физфаке МГУ.
17. Воспоминания студента в 1953 г. физфака МГУ, переданные автору доклада.
16. Интервью с участников четвертой комсомольской конференции // Архив автора.
19. Гапонов Ю.В., Ковалева С.К., Кессених А.В., указ. соч.
20. О причинах расформирования физико-технического факультета МГУ см. Кессених А.В. «Тот, кто физиком стал, тот скучать перестал» (Отделение строения вещества на физфаке. По воспоминаниям бывших студентов и аспирантов физического факультета МГУ 1949-1955 гг.)
21. Интервью с участником комсомольской конференции (в 1953 г. парторгом пятого курса) // Архив автора.
22. Там же.
23. Там же.
24. На войне парторг получил авиационную техническую подготовку и прослушал курс партийной философии, что также способствовало его внеочередному зачислению на физфак МГУ.
25. Интервью с участником комсомольской конференции (в 1953 г. комсоргом пятого курса) // Архив автора.
26. О преемственности опыта комсомольской конференции и развитии студенческого самоуправления на физфаке МГУ в 1950-60 гг. с опорой на комсомольское бюро факультета мы вкратце напишем в заключении; Ю. Гапонов, А. Кессених и С. Ковалева также пишут об этом: «События 1953-1954 гг. на физфаке породили среди некоторой части молодежи физфака и его выпускников устойчивый миф о силе общественного мнения в советском обществе и эффективности общественных инициатив. Администрации и консервативной части парторганизации факультета и МГУ пришлось потрудиться, чтобы ликвидировать этот неприемлемый для научно-партийного истеблишмента миф, который, овладев массами, "становился материальной силой"».
27. Интервью с участником комсомольской конференции (в 1953 г. парторгом пятого курса) // Архив автора.
28. Интервью с участником комсомольской конференции (в 1953 г. комсоргом пятого курса) // Архив автора.
29. Там же.
30. Там же.
31. Там же, под «решением» имеется ввиду обращение в ЦК КПСС.
32. Там же.
33. Если сравнивать комсомольское бюро физфака 1950-х гг. с нынешними студкомами, можно заметить, в продолжение темы вектора мобилизации, что комсорг не только не подчинял бюро напрямую интересам начальства, но и не имел личной выгоды, на которую председатели нынешних студенческих организаций обменивают мнимую лояльность всего студенчества. Интересен эпизод, рассказанный комсоргом, подчеркивающий «низовой» характер его работы и контрастирующий, вплоть до инверсии, с воспоминаниями о партийных чистках и товарищеских судах в советское время (мы, разумеется, не ставим под сомнение их существование и репрессивный характер и вообще никакой оценки в данном случае не высказываем). Комсорг вспоминает, как его обокрал сосед по комнате в общежитии: «Чего я сделал? Я устроил комсомольское собрание, разобрали мы этот случай, не уничтожили его, нет, это не было как сейчас – растоптать ногами, поговорили, как следует, собрали средства кое-какие ему».
34. Несмотря на серьезные проблемы физфака, комсорг считает его лучшим учреждением физического профиля: «Самый лучший по физике – это физфак, и сейчас так же. Это лучшее – физический факультет».
35. Воспоминания студента в 1953 г. физфака МГУ // Архив автора
36. Стенограмма заседания парткома МГУ 11 ноября 1953 г. // Центральный архив общественного движения «Мемориал» (ЦАОДМ). Ф.478. Оп.3. Ед.хр.12. Л. 2-130.
37. Интервью с участниками комсомольской конференции // Архив автора.
38. Ковалева С. «Студенческий бунт» 1953 г. на физфаке МГУ.
39. Воспоминания студента в 1953 г. физфака МГУ // Архив автора.
40. Интервью со студентом физфака в 1950-е гг. //Архив автора.
В. Неудачин – активный участник четвертой комсомольской конференции.
41. Там же.
42. Об этом автору рассказали сами студенты физфака, насколько реально независим сейчас факультетский профком нам  неизвестно.

Научный альманах "Варианты". Социально-гуманитарные исследования. № 1. М., 2009, С. 21-38

Комментариев нет:

Отправить комментарий