вторник, 2 марта 2010 г.

История смерти И. Шмита: попытка интерпретации

Михаил КЕРБИКОВ

Конец XVI - начало XVII века это – период в истории России чрезвычайно насыщенный событиями, главным образом, политического характера.  Многие из этих событий нашли отражение в источниках иностранного происхождения. Тема России на Западе была тогда весьма популярна. Чем интенсивней становились контакты (торговые, политические, конфессиональные), тем больше информации о Руси проникало на страницы хроник и других документов. И хотя иностранцы всегда питали сомнения в «цивилизованности» русских, как писал известный французский историк Ф. Бродель, «…разного рода советники и прожектеры, архитекторы, художники устремились в этот Новый Свет еще задолго до того, как находившийся в юношеском возрасте Петр Великий завел дружбу с иностранцами в Немецкой слободе и сделал их своими советниками»[1]. Именно тогда зарождается целый новый жанр европейской литературы о Московии, впоследствии  названный «Россика». Эти работы иностранцев-современников позволяют нам не только восстановить события времени, взглянуть на свою историю со стороны, «другими глазами», но и реконструировать образ русских как «другого» Европы, выявить характерные черты национальной литературной традиции о Восточной Европе.

В данной статье вниманию читателей предлагается анализ двух отрывков из одного весьма известного историкам и краеведам источника, а именно «Московской хроники» Конрада Буссова[2]. Анализ включает в себя плотное прочтение текста, элементы контент-анализа, а также попытку взглянуть на описываемые события с точки зрения такого достаточно нового направления в отечественной исторической науке как история тела.

Автор Хроники Конрад Буссов являлся типичным, но достаточно ярким представителем тех авантюристов-иностранцев, которых было так много в Европе XVI-XVII веков. Эта социальная группа была главным источником, откуда черпались и за счет которого пополнялись кадры наемных солдат-ландскнехтов многочисленных армий того времени. Буссов был исключительно осведомленным человеком во всех областях жизни русского общества, и это придает большой интерес его сочинению. Он знал русский язык, но сочинение было написано на родном языке – немецком. Хроника Буссова принадлежит к числу наиболее интересных и ценных среди иностранных сочинений о России конца XVI-начала XVII в. Охватывая весь период “Смутного состояния Русского государства”, Хроника, единственная из всех сочинений иностранцев, содержит описание событий начиная со времени правления Бориса Годунова и вплоть до освобождения Москвы ополчением Минина и Пожарского.

Итак, для анализа были выбраны два фрагмента (с.154-155 и с.158), ключевым моментом которых, является убийство немца И. Шмита. Это событие упомянуто и в других источниках, например «Реляции Петра Петрея» и «Московской летописи»[3], составленной Мартином Бером. Однако эти упоминания не только более сжаты по сравнению с Хроникой, но и явно вторичны, по отношению к последней. Сама же оценка события выразилась в короткой формуле - «смерть за склонение к измене» и никак не осмыслена со времен Карамзина[4] в каком-либо более широком контексте.

Уместно привести фрагменты целиком:

Фрагмент 1.

Города Кострома, Галич, Вологда сдались Димитрию, присягнули ему и, наверное, остались бы верны своей присяге, если бы этого не отсоветовал им, на беду и погибель себе и городу, один проклятый перекрещенец, нидерландец Даниель Эйлоф, живший в России в этой местности и занимавшийся солеварением. Он им написал, что они не обязаны соблюдать присягу, ибо они клялись хранить верность Димитрию Ивановичу, сыну Грозного, прирожденному царевичу земли Московитской. А сейчас он узнал достоверно, что этот — не сын Грозного и не Димитрий первый, а другой, новый обманщик… Этот перекрещенец собрал в своей солеварне 200 пеших московитов с луками, стрелами, топорами и пиками, с этой силой он собирался прогнать всех поляков. Но когда поляки наведались к нему, он спрятался со своими тремя взрослыми дочерьми в погребе, оставив 200 московитов на потеху полякам, которые всех их убили. Поляки обнаружили его и его дочерей в погребе 11 декабря, взяли их в плен и потребовали, чтобы он и его дочери дали выкуп в 600 талеров. Если бы один добрый, благородный, честный человек по имени Иоахим Шмидт, поставленный Димитрием вторым воеводой в Ярославле, не воспрепятствовал этому, ссудив ему 600 талеров, он получил бы своих дочерей совсем в другом положении, чем то, в каком они были, когда их от него увели. Поэтому он и его дочери по справедливости до конца жизни должны были быть благодарны ему, а как они его отблагодарили, скоро будет описано в главе XV. 13 декабря 1000 русских были убиты недалеко от солеварни перекрещенца и многие деревни сожжены. В тот же день к Ярославлю из лагеря Димитрия и Сапеги пришли Александр-Иосиф Лисовский с 5000 казаков и Иван Шуйский с 900 конных копейщиков; они проехали ко двору и к солеварне перекрещенца, все дотла сожгли и поубивали всех, кого там застали. Оттуда они повернули на Кострому и Галич, сделали то же самое с этими клятвопреступными и вероломными городами. Города сожгли и всех, кто им попался навстречу, убили, награбили много добра, золота и серебра, порыскали по всей этой местности и вернулись с большой добычей снова в лагерь. Этим и закончился 1608 год, в который Димитрий второй причинил неописуемо много вреда в одном конце бедной России.

Фрагмент 2.

Для того чтобы обуздать отпавших крестьян, из лагеря были посланы в Романов Самуил Тышкевич, а в Суздаль и потом в Ярославль — пан Лисовский. Но крестьяне в своих лагерях так окопались и укрепились частоколами или тынами, что поляки ничего не смогли с ними поделать и должны были оставить их в покое. Иоахим Шмидт, о котором упоминалось выше, был воеводой в отпавшем городе Ярославле, а во время отпадения бежал оттуда вместе с бывшими там у него поляками. Этого самого Шмидта поляки послали назад к городу для переговоров, чтобы убедить жителей одуматься и не давать больше повода к кровопролитию, а всяким притеснениям будет положен конец, и царь Димитрий посадит в город воеводой знатного вельможу, которого польские солдаты будут бояться. Шмидта заманили хитрыми речами поближе к городским воротам, и не успел он опомниться, как его окружили и насильно утащили беднягу в город. Там они разыграли с ним ужасающее действо о муках страстных: вскипятив большой котел меду, они сняли со Шмидта одежды, бросили его в мед и варили до тех пор, пока не осталось совсем мяса на костях. Неслыханную жестокость в отношении доброго, честного человека, равно как отпадение и возмущение этого города, подстроил не кто иной, как клятвопреступный, лукавый перекрещенец, солевар Даниель Эйлоф, который однажды уже, как упоминалось выше, отпадал от Димитрия и поэтому был взят в плен со своими тремя дочерьми, но был спасен этим же честным Иоахимом Шмидтом, внесшим за него 600 талеров, благодаря чему его дочери сберегли свою честь. Теперь этот Эйлоф выказал ему людскую ago gratias (приношу благодарность), не только насмеялся над своим верным другом в его несчастье, но даже стал побуждать русских поживее прикончить его. Когда Шмидт достаточно долго поварился, они вынули скелет из котла и выбросили его на городской вал — так, чтобы свиньи и собаки порастаскали его, и даже не разрешили его вдове и друзьям собрать и похоронить кости. Бедной, тяжко скорбящей вдове и родственникам пришлось от эдакого друга, вероломного перекрещенца, и от его сообщников вынести в десять раз больше издевательств и насмешек, чем от самих русских. За ужасную смерть этого честного человека впоследствии хорошо отомстил пан Лисовский. Он превратил в пепел весь Ярославский посад, потом пошел дальше в глубь страны, убивая и истребляя все, что попадалось на пути: мужчин, женщин, детей, дворян, горожан и крестьян. Он сжег дотла большие селения, Кинешму и Юрьевец Польский и возвратился в лагерь под Троицу с большой добычей. Какой значительный вред был нанесен в этом году убийствами, грабежом и пожарами этим отпавшим городам как внутри их стен, так и снаружи, — выразить невозможно. Я часто удивлялся, как эта земля так долго могла выдерживать все это.

Перечитав несколько раз данные фрагменты источника, можно невооруженным глазом заметить, что в них есть несколько моментов, которые неизменно повторяются. В связи с этим, в качестве ключевых единиц анализа выделим слова и фразы касающиеся «тела», «религиозной принадлежности», «национальной принадлежности», «гендера» и «общего стиля поведения», включающего в себя личностные и более широкие характеристики. Для нашего анализа важна не только частотность смысловых единиц, но и  индикаторы (+/-) с которыми упоминаются единицы, то есть положительно или отрицательно окрашенные эпитеты, или даже широко развернутые в предложениях оценочные суждения.

На первом месте по количеству упоминаний находится национальная принадлежность (14). Действующими лицами описываемых событий являлись поляки, русские или московиты, немец И. Шмит, нидерландец Д. Эйлоф. Однако Буссов не связывает напрямую национальность с какими-либо качествами. Такая категория анализа как национальная принадлежность лишена положительных или отрицательных коннотаций, следовательно, для автора (немца) она (национальность) не являлась каким-либо априорным источником суждений. На втором месте по частотности стоит такая категория как общий стиль поведения (13), в которую можно включить следующие качества-индикаторы: простота, искренность, порядочность, откровенность и др. с одной стороны, и хитрость, неискренность, скрытность, непорядочность, непостоянство с другой. В результате мы имеем почти одинаково количество полярных  качеств -  7+/6-, приписываемых двум ключевым фигурам текста – Шмиту и Эйлофу. На третьем месте (6) по частотности оказалась религиозная принадлежность и  гендер, т.е. все упоминания связанные с социальным полом. И если первая категория по характеристикам дает следующие цифры – 7-/0+, то вторая лишена четко выраженных отрицательных или положительных характеристик, за исключением «бедной, тяжко скорбящей вдове». И, наконец, на четвертом месте (3) – тело. Для этой смысловой единицы также трудно вычленить какие-либо однозначные, ясно окрашенные индикаторы. 

Теперь можно сделать некоторые предварительные выводы. Во-первых, необходимо весьма осторожно подойти к рассмотрению фактора национальной принадлежности. Идеологический комплекс, утверждающий существование «национального духа», некой субстанции русскости (немецкости, французскости и т.д.), которая присуща не только языку, фольклору, искусству, но и является в любом поступке, в жизнедеятельности любого члена нации как представителя именно этого народа, возник лишь на рубеже XVIII – XIX веков[5]. Во-вторых, «злоключения тела», как предмет особого, историко-культурологического анализа перенесем на последнее место.

Рассмотрим более детально оценки общего стиля поведения. Здесь, конечно же, уместно говорить о Иоахиме Шмите с семьей, его враге Даниэле Эйлофе с семьей и ярославских горожанах, фигурах, вокруг которых и строятся все оценочные суждения текста.

И. Шмит. Что мы вообще знаем о нем? Это был успешный купец (какого рода торговлей он занимался неизвестно), имевший возможность давать приличные суммы в долг, немец по происхождению, возможно, временно занимал должность ярославского воеводы. Ситуацию немного проясняет короткая заметка шведского посланника в России Петра Петерссона: «…Иохим Шмидт, сын цирюльника, во время Шведской войны убежавшего в Россию, был до того отважен, что поехал в город Ярославль, потому что очень знаком был с тамошними горожанами и имел жену ярославку…»[6]. Таким образом, он не был совсем чужим для города. Существенным моментом здесь является то, что у него была жена из Ярославля. Можно предположить, что их брак был совершен по православному обряду, а также и то, что Шмит принял «новую» веру, хотя бы даже и формально. Как справедливо отмечал Костомаров, «собственно в русском народе не существовало национальной неприязни к иностранцам; она была только религиозная, как к иноверцам, и потому иностранец, принявший русскую веру, пользовался всегда особым расположением… В числе служилых людей повсеместно были немцы, поляки, литовцы. Сначала сближала с иностранцами торговля…»[7]. В тексте Буссова Шмит сосредотачивает на себе все обилие положительных характеристик. Если сравнить его со вторым главным действующим лицом -  Даниэлем Эйлофом - солеваром, нидерландцем, имевшим семью и поднявшим очередной неудачный мятеж против поляков, то можно выявить  важные структурные оппозиции, определяющие расстановку сил, субъекты политического действия и идеологические ориентации. С одной стороны -  «добрый», «благородный», «верный друг», «честный человек» Шмит, с другой – «проклятый», «лукавый», «вероломный», «клятвопреступный перекрещенец» Эйлоф.  Особое внимание привлекает в наших двух небольших фрагментах слово «перекрещенец», употребленное целых 6 раз! Это, безусловно, не случайно. Ведь именно религия все еще оставалась основой мировоззрения, как в западном обществе, так и на Востоке. Религия являлась идеологией, набором идей, ценностей и чувств, посредством которых люди переживали свое общество.

А, теперь немного отойдем от проблемы религии как идеологии, и обратимся к «истории с 600-та талерами», которые ссудил Эйлофу для выкупа у поляков его дочерей «благородный» Шмит. Собственно благодаря этой ссуде он и получил столь хвалебную характеристику, а безымянные дочери попали на страницы Хроники. В сохранившихся источниках, которыми пользуется историк, чтобы составить себе представление о том, какой была действительность в отдаленные от нас времена, положение одних групп населения документировано хуже, чем других. Это касается, прежде всего, женщин и детей, которые выпали в истории из поля зрения, ибо не играли сколько-нибудь заметной роли на политической арене и не несли каких-либо специальных социальных функций. Даже в материалах, целью которых было документальное подтверждение сведений о населении, например в списках жителей, данные о положении женщин трудно найти. Действительно, дочери Эйлофа и вдова Шмита впоследствии, остаются пассивными фигурами драмы. Буссов несколько витиевато пишет, что дочери Эйлофа, могли бы быть получены назад «совсем в другом положении, чем то, в каком они были, когда их от него увели. Поэтому он и его дочери по справедливости до конца жизни должны были быть благодарны ему». Здесь дочери и жены не обладают юридическими правами, не занимают постов и должностей, а за их деяния отвечали мужья, и лишь вдовы сами отвечали за свои поступки. Положение незамужних и вовсе было незавидным, хотя в христианстве по-прежнему идеалом для женщины оставалась девственность, материнство же стояло на втором месте.

Личная политическая позиция автора не выражена вполне ясно, Буссов не пытается описать события со стороны поляков или русских, но он четко относит себя к представителям западной культуры. Сами горожане у него показаны с одной стороны пассивной массой: их «собрал в своей солеварне» Эйлоф, он же «побуждал русских поживее прикончить» Шмита, их «убеждал» и Шмит, наконец, Эйлоф оставил «200 московитов на потеху полякам, которые их всех убили», а сам спрятался. Такой взгляд на население России, сохранялся на Западе (в Германии вплоть до 2-й половины XX века) веками. С другой стороны, показана еще одна черта хитрость – «заманили хитрыми речами…окружили и насильно утащили беднягу в город». Следуя ориенталистской логике западные авторы того периода противопоставляли народы Востока, к которым причисляли и русских, себе, выстраивая таким образом собственную идентичность, т.е. совокупность черт, свойств, посредством которых индивид признает себя самим собой, то же самое относится и к человеческим группам. Самим собой означает оставлять за собой нечто такое, что пребывает во всех характерных свойствах самобытности более или менее неизменным. Идентичность всегда предполагает инварианты, которые воплощаются в культурно-конфессиональных различиях в том числе. Сюда входит принадлежность к западным ветвям христианства и латинской письменной культуре, а на противоположной стороне полуязычество Востока и природная склонность к обману сдерживаемая только побоями. Жак Ле Гоф, французский историк-медиевист писал в «Цивилизации средневекового запада», что Восток, представлялся «источником всех благ и  всех зол. Место земного рая, сокровищ, технических изобретений, но при этом очаг эпидемий, ересей, местопребывание апокалиптических народов Гога и Магога. Средневековый Запад жил между восточной мечтой и восточным кошмаром»[8]. Не случайно в 1571 г. герцог Альба, правитель испанских Нидерландов, указывал немецкому рейхстагу на опасность для всего христианского мира активной контрабанды оружия в Московию, которую он считал потенциальным врагом.

И для Буссова характерна была попытка представить русских язычниками. Как отмечает норвежский исследователь Ивер Нойманн, в XVI да и в XVII веке под большое сомнение ставилась принадлежность московитов к христианскому миру. Помимо ключевой темы христианства, версия репрезентации России, господствовавшая в эту эпоху, разрабатывала еще две темы: это вопрос о цивилизованности русских и вопрос об их государственном строе. Считалось, что во всех этих трех отношениях русские неполноценны, и поэтому в означенный период наблюдатели подчеркивали варварство русских, характерное для них отсутствие цивилизованности[9]. Но, в то же время и все западные христиане являлись, в понятии русского, под именем немцев; их признавали некрещеными. По понятию старого благочестия, не только дружба с немцами, но само прикосновение к ним оскверняло православного[10].

Вернемся к тексту фрагментов Хроники. Что поражает, наверное, каждого читателя, так это детальное описание казни-убийства И. Шмита, «действо о муках страстных», как назвал его весьма точно Буссов. «…Вскипятив большой котел меду, они сняли со Шмидта одежды, бросили его в мед и варили до тех пор, пока не осталось совсем мяса на костях». Здесь возникают два вопроса, почему Буссов оказался столь внимателен к деталям, и второй – почему убийство/казнь была совершена именно так, а не иначе, почему она приняла ритуализированную форму. На первый вопрос можно ответить тем соображением, что Россия репрезентировалась как «другой», в том числе, с помощью описания телесных практик русского народа. С другой стороны, в эпоху, когда одной из высших мер наказания в Елизаветинской Англии было варение заживо, публику шокировала не сколько сама практика, а тот факт, что подобному обращению подвергались добрые христиане, обладавшие высоким социальным статусом[11]. На второй вопрос ответить сложнее, поскольку перед нами явно предстает некая символическая форма уничтожения человека. Здесь важно правильное вхождение в символическое пространство. Это оперирование на семантическом уровне, исследование значений знаково-символических образований с помощью психоанализа, философии значения, экзегетики.

Природа и священная история были великими сферами символизма, отсюда логико-аллегорическая связь символов огня, котла с кипящей водой/смолой, ада – великого пугала людей Средневековья, Страшного суда и наказания. В кризисные моменты истории, на мировоззрения людей оказывали влияние эсхатологические мотивы, ожидание конца. В предисловии к сборнику документов по истории Смуты, известный советский историк В.И. Буганов писал: Уходило в прошлое XVI столетие, и русские люди смутно предчувствовали, что новый век не даст им облегчения. Некоторые из них, отличавшиеся острой наблюдательностью, не могли не видеть, что многие неустройства прошлых лет не пройдут для государства даром. Один из анонимных авторов прочил, что Россия – «при последнем времени»; в ней запустеют волости и села «никим гоними», «люди начнут всяко убывати и земля начнет пространнее бытии, а людей будет меньши, и тем достальным людем на пространной земли жити будет негде»; «царие на своих степенех царских не возмогут держатися и почасту переменятися начнут»[12]. Другой отечественный исследователь средневековой культуры Юрганов, обратил внимание на повторяемость, некую типологичность даже, жестоких форм того, что мы называем «опричный террор». Эта типологичность до некоторой степени определялась, по мнению историка, эсхатологической семантикой. Он уделяет место анализу казней и символики Страшного Суда, ссылается на Андрея Кесарийского, который «именно в контексте последних времен замечал, что водная среда знаменует неверие». И далее приводит подробности казни Федора Ширкова, «главного секретаря» новогородского, которого сначала окунали «в воду, потом в котле обваривали кипятком. …После пыток мертвое тело было разрублено на части и брошено в реку. Царь нередко запрещал казненных хоронить в земле»[13]. Юрганов пишет о совмещении древнейших образы индоевропейской мифологии, выраженных в семантике моста и реки, представлении о водном и огненном загробном путях. Поэтому адский огонь иногда символически помещался в котле с кипящей водой. Казни же Грозного – были устрашающим символом, иллюстрацией адского наказания, при котором царь брал на себя функции суда и испытаний мытарств, обрекая людей на мучения. Таким образом, убийство Шмита раскрывается на данном смысловом уровне как кара божья. Заглянем в словарь Даля, найдем слова «казнить» и «суд»[14]. Он объясняет слово «казнить» в том числе и следующим образом – «Казнить ж.  – кара, наказанье от Господа» и в то же время «показниться – покаяться», слово «суд» ассоциируется с осуждением, обвинением и карой, «Суд Божий – рок, судьба; поединок, испытание огнем». Огонь это – гнев судьи, от престола которого льется во время Страшного суда огненная река (Дан. 7,10).

Возможно и то, что на более примитивном уровне, такая казнь служила удовлетворению болезненного любопытства толп в такого рода зрелищах поэтому – «…сняли со Шмидта одежды, …и варили до тех пор, пока не осталось совсем мяса на костях». Тем более что, как в западноевропейской, так и во многих других цивилизациях телесность была табуирована, она являлась предметом желания и отвращения. Европа и Россия проделали сходный путь, состоящий в том, что вместе с контролем над телом по отношению к нему одновременно усиливалась и грязная злоба, любовь-ненависть заботливо воспитанная и взлелеянная правителями мирскими и духовными. Эта «враждебность порабощенных к жизни является источником неиссякающей исторической силы теневой стороны истории»[15].

Было ли это драматическое событие полноценным судопроизводством, то есть спором о справедливости и несправедливости, правоте и неправоте, победе и поражении, реконструировать практически невозможно. По мере того как мы перемещаемся в более примитивное правосознание на первый план все больше и больше выступает элемент случая. Перед нами как бы предстает сфера мышления, где понятие о решении, источником которого могли быть предсказание оракула, божий суд, выпавший жребий, а вместе с ним и сам приговор, воспринимались еще как единое целое.

Обратимся теперь к финалу события, обнаруживающему в себе «ритуальную избыточность» (М. Фуко).  «Когда Шмидт достаточно долго поварился, они вынули скелет из котла и выбросили его на городской вал — так, чтобы свиньи и собаки порастаскали его, и даже не разрешили его вдове и друзьям собрать и похоронить кости». Здесь во всем своем мрачном блеске предстает принцип преувеличенной демонстрации, устрашающий характер кары, содержащей в себе угрозу в адрес всех будущих преступлений. Французский историк и философ М. Фуко указывал, что примеры подобной ритуальной избыточности обнаруживаются в Европе до самого конца XVII века. Для данных примеров характерным было то, что после смерти обвиняемого «казнь только начиналась. Ведь, по большому счету, целью было не столько покарать виновного, не столько искупить преступление, сколько совершить ритуальную манифестацию неизмеримой карательной власти; и эта церемония карательной власти, сосредоточенная вокруг самой этой власти и начинавшаяся, когда ее объект был уже мертв, неистовствовала над трупом»[16]. В этом неистовстве можно обнаружить очень древний пласт индоевропейской ментальности, а именно представление и практика ритуального уничтожения трупа врага. Так, например, еще у древних греков существовал обряд рассеивания под названием айкья – оскорбление тела. Он состоял в следующем - тело расчленяли, а потом разбрасывали его куски как можно дальше один от другого, чтобы навсегда лишить формальной целостности, дабы оно никогда больше не воплощало ценностей единства и красоты. Болезненно упорное стремление стереть с лица земли малейшие следы пребывания врага в этом мире делало заведомо невозможной любую попытку символического воссоединения[17].

Итак, волею исторических судеб взор Конрада Буссова, как и многих других иностранцев, оказался сфокусирован на Московской Руси, или вернее Московии, которая воспринималась как часть великого Востока. Здесь можно вспомнить, что на многих старинных европейских картах Московия обозначалась не только как государство, но и как столица Татарии. Существенно то, что сравнения и оценки Буссовым этого государства были даны не только из-за какого-то незнания обычаев и нравов или из-за предвзятости, но были бессознательно продиктованы ему необходимостью выстраивания собственной идентичности. Для данной идентичности русские становились «другим» европейцев, их инвариантом или, с некоторыми оговорками пограничным случаем Европы, с варварскими телесными практиками. Репрезентацией такой практики и стало событие 1609 г., оставленное без особого внимания русскими современниками, но занявшее свое небольшое место в обширной «Московской хронике», внесшей свою лепту  в складывание образа России на Западе.

И, наконец, два слова о Иоахиме Шмите. Да, можно оправдать это убийство свирепой правотой национально-освободительной борьбы или воскликнуть вслед за Д.С. Лихачевым, - «Что делать! – каждый предмет отбрасывает в солнечный день тень и каждой доброй черте народа противостоит своя недобрая»[18]. А можно попытаться понять в более широком культурологическом контексте, что и попытался сделать автор статьи. Для современников описываемых событий, еще не вступивших в период открытого расхождения официальной и народной культур, эта казнь, безусловно, легко «прочитывалась». Мы лишь можем строить предположения.

Примечания


1. Бродель Ф. Грамматика цивилизаций. М., 2008. С. 513.
2. Конрад Буссов. Московская хроника. 1584-1613. М-Л. АН СССР. 1961.
3. Реляция Петра Петрея о России в начале XVII в. Пер. Лимонов Л. А. М. Институт истории РАН. 1976. С.346; Из летописи Московской, составленной Мартином Бером, о восстании в г. Ярославле против польских интервентов// Ярославль: История города в документах и материалах от первых упоминаний до 1917 г./Под ред. А.М. Пономарева. Ярославль, 1990. С.84-85.
4. См. Карамзин Н.М. История государства российского. М., 1998. Т.X-XII. С.317, или в местной историографии  - История губернского города Ярославля, составленная законоучителем студентов Ярославского Демидовского лицея, протоиереем Иоанном Троицким, по случаю празднования в сем заведении пятидесятилетнего юбилея. Ярославль, 1855. С.47.
5. Алтунян А.Г. От Булгарина до Жириновского. Идейно-стилистический анализ политических текстов. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 1999. С.187.
6. Реляция Петра Петрея о России в начале XVII в. С.346.
7. Костомаров Н.И. Домашняя жизнь и нравы великорусского народа/Составление, предисловие, примечания С.Л. Николаева. М., 1993. С.278.
8. Ле Гоф Ж. Цивилизация средневекового Запада/Пер. с фр. под общ. ред. В.А. Бабинцева; Послесл. А.Я. Гуревича. Екатеринбург: У-Фактория, 2005. С. 450.
9. Нойманн И. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании европейских идентичностей/ Пер. с англ. В.Б. Литвинова и И.А. Пильщикова, предисл. А.И. Миллера. М.: Новое издательство, 2004. С. 103-104.
10. Костомаров Н.И. Домашняя жизнь и нравы великорусского народа. С. 276.
11. Нойманн И. Использование «Другого»: Образы Востока в формировании европейских идентичностей. С.104-105.
12. Буганов В.И. Россия в эпоху Смуты//Смута в Московском государстве: Россия в начале 17 столетия в записках современников. М. 1989. С.9.
13. Юрганов А.Л. Категории русской средневековой культуры. М., 1998. С. 359-360.
14. Даль В.И. Большой иллюстрированный словарь русского языка: современное написание: ок. 1500 ил. М., 2006. С. 81, 302.
15. Макс Хоркхаймер, Теодор В. Адорно. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. Перевод на русский язык издательство "Медиум", 1997. С. 285.
16. Фуко М. Ненормальные. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1974-1975 учебном году. СПб., 2004. // Лекция от 29 января 1975 г. С.110.
17. Комар Ф. Искусство и человек/Ф. Комар. Пер. с фр. Е. Клоковой. М., 2002. С. 59-62.
18. Лихачев Д.С. Заметки о русском. М., 1984. С.39.

Комментариев нет:

Отправить комментарий