вторник, 2 февраля 2010 г.

Февраль 1917-го глазами поэтов и писателей

Наталья ГЕРДТ

Люди думающие, пристально всматривающиеся в то, что происходило в стране, чувствовали приближение чего-то грандиозного. Ещё 14 декабря 1914 года, в очередную годовщину выступления на Сенатской площади, Зинаида Гиппиус написала стихотворение «Петербург», в котором, если и не предрекала, то выражала надежду на то, что «и в белоперисти вешних пург / восстанет он...»[1]. Был полон предчувствий писатель Леонид Андреев. «Чувство большой бодрости, силы и жизни, - фиксировал он в дневнике, встречая Новый год. - Не обман ли? Уверен, что 17 г. несёт мир и революцию»[2].

Напротив, гражданская неурядица в тылу, признавался Василий Розанов, ему «изводит душу». Но был уверен «в победе русской души над её сном» и требовал мужества, мужества и мужества, уточняя: «Гражданского мужества, потому что военное не убывало и охраняет Россию с львиной храбростью! Вот что нам нужно и вот с каким призывом мы обращаемся в это новолетие 1917 г.»[3].

Как раз иного мнения по поводу того, убывает или не убывают военное мужество и львиная храбрость, придерживался Владимир Короленко. 4 января он переписал в свой дневник три письма, полученные с фронта. В одном из них кучка интеллигентных солдат делилась реакцией своих сослуживцев на чтение газет, которые она достала в рождественские праздники: «Нас всё время окружают толпы по очереди. Физиономии, тела, все движения – олицетворение вопроса; а что? мир? И вместо ответа на этот вопрос мы им рассказываем о Распутине, о Протопопове и т.д. Брови грозно сдвигаются, кулаки сжимаются». В другом сообщалось: «В нашей роте 650 человек различных возрастов... Ни один не знает задач войны; они им чужды. А в Думе кричат, что народ не хочет мира. Путаница»[4].

Чужды были цели и задачи войны Максиму Горькому. Для антивоенной пропаганды он в конце 1916 - начале 1917 гг. достал и выдал председателю Русского бюро ЦК РСДРП А. Г. Шляпникову 3.000 рублей, благодаря которым было положено начало фонду большевистской печати[5].

Вольноопределяющийся, гусарский прапорщик и георгиевский кавалер Николай Гумилёв – в драматической поэме «Гондла», увидевшей свет в январе 1917 года, говоря, казалось бы о прошлом, вещал будущее: «Наступили тяжёлые годы, / как утратили мы короля / и за призраком лёгкой свободы / погналась неразумно земля»[6]. Правда, ещё 22-23 февраля, находясь в одном из московских лазаретов и ни о чём ещё не ведая, он писал на открытках и отсылал Ларисе Рейснер в Петроград любовные канцоны[7].

А там, в столице, 23 февраля Зинаида Гиппиус в своём дневнике уже фиксировала начавшихся беспорядках среди рабочих: «Никто, конечно, в точности ничего не знает. Общая версия, что началось в Выборгской, из-за хлеба. Кое-где остановились трамваи (и разбили). Будто бы убили пристава. Будто бы пошли на Шпалерную, высадили ворота (сняли с петель) и остановили завод. А потом пошли покорно, куда надо, под конвоем городовых, - всё "будто бы"». Так что никакой картины организованного сопротивления не наблюдается, очень похоже, что «это обыкновенный голодный бунтик, какие случаются и в Германии». Правда, оговаривается она, параллелей проводить нельзя: «Ибо здесь надо учитывать громадный факт саморазложения правительства». Но и вполне учесть его нельзя. «Как в воде, да ещё мутной, мы глядим и не видим, в каком расстоянии мы от краха». Думая о войне, глядя в её сторону, Гиппиус видела: «Коллективная усталость от бессмыслия и ужаса овладевает человечеством. Война верно выедает внутренности человека. Она почти гальванизированная плоть, тело, мясо - дерущееся». Касаясь известия об отъезде царя на фронт, она записывала: «Лафа теперь в Царском г[адюшни]ке "пресекать". Хотя они "пресекать" будут также бессильно; как мы бессильно будем бунтовать. Какое из двух бессилии победит? Бедная земля моя, Очнись!»[8].

Отмечая в воскресенье 26 февраля, что все газеты в Петрограде не вышли и что весь город наполнен войсками, Михаил Пришвин записывал: «Действия правительства нетрудно разгадать: когда внутри обострится до последней степени, назначит диктатуру и заключит мир (в обществе распространена легенда об одном пункте договора с союзниками: если внутри будут серьёзные беспорядки, то Россия может заключить сепаратный мир). Сила движения в том, что крайняя правая (и правительство) не хотят воевать и крайняя левая (рабочие); двигаясь к одной цели, заключению мира, в конечное цели они совершенно расходятся: одни желают абсолютной монархии, другие социальной революции. Фабриканты говорят, что забастовка не экономическая, а политическая. А рабочие требуют только хлеб. Фабриканты правы. Вся политика и государственность теперь выражаются одним словом "хлеб". Как вначале вся жизнь государства была в слове "война!", так теперь в слове "хлеб!". Так что историк первую часть эпохи назовёт Война и вторую Хлеб. <...> Есть такое общее ощущение , что эта забастовка с лозунгом «Хлеб» прорвала фронт мировой войны, и вся эта теория, кадетская учёная программа войны рушится»[9].

Из бесед 26 февраля по телефону с представителями буржуазного и бю-рократического мира (не с центральными фигурами, а с периферийными, но достаточно отражавшими настроения руководящих сфер) у Горького складывается впечатление о царящей в этих сферах растерянности и незнании, что предпринять[10].

Гиппиус же в этот «чрезвычайно резкий день» по-прежнему занимали те же мысли, что и накануне. Получив известия не только об объявлении Хабалова, что «беспорядки будут подавляться вооружённой силой», но и об отказе стрелять Московского полка и возмущении Павловского, где, по слухам, убили командира и одного из офицеров, она записывала: «Сейчас в Думе идёт сеньорен-конвент, на завтра назначено экстренное общее заседание. Связь между Думой и революционным движением весьма неопределённа, не видна. "Интеллигенция" продолжает быть за бортом. Нет даже осведомления у них настоящего. Идёт где-то "совет рабочих депутатов" (1905 год?), вырабатываются будто бы лозунги <...> До сих пор не видно, чем это может кончиться. На красных флагах было пока старое "долой самодержавие" (это годится). Было, кажется, и "долой войну", но, к счастью, большого успеха не имело. Да, предоставленная себе, неорганизованная стихия ширится, и о войне, о том, что ведь ВОИНА, - и здесь, и страшная, - забыли». Это, по её мнению, естественно и понятно: «Слишком понятно после действий правительства и после лозунга думских и не думских интеллигентов-либералов: всё для войны! Понятен этот перегиб, но ведь он - страшен!»[11].

До глубокой ночи шло обсуждение происходящего у Горького. Все придерживались единого мнения, что события развиваются явно благоприятно[12].

Сведения о том, что происходит в столице, стали просачиваться и в провинцию. 26 февраля живший в Полтаве В.Г. Короленко записывал в свой дневник: «В Петрограде числа с 23-го – беспорядки. Об этом говорят в Думе, но в газетах подробностей нет. Дело идёт очевидно на почве голодания; хвосты у булочных и полный беспорядок в продовольствии столицы»[13].

В понедельник 27 февраля Пришвин записывает: «Сегодня утро сияющее и морозное и тёплое на солнце - весна начинается, сколько свету! На улице объявление командующего войсками о том, что кто из рабочих не станет завтра на работу, призывается в действующую армию. Мелькает мысль, что, может быть, так и пройдёт: вчера постреляли, сегодня попугают этим, и завтра опять Русь начнёт тянуть свою лямку...» И делает добавление, по существу опровергающее предыдущее предположение: «Так думал и Протопопов»[14].

После обеда к Горькому пришёл председатель Русского бюро ЦК РСДРП А.Г. Шляпников. И первым делом сказал, что у дома № 23 по Кронверкскому проспекту, где жил писатель, впервые не видел дежурных филёров. Затем он рассказал о событиях, имевших место на Выборгской стороне – рабочие продолжают бастовать и пробуют прорваться через мосты на Неве в центр города, к ним начинают присоединяться солдаты, появились броневики. Ближайшей задачей поставлен захват полицейских участков, а потом и «Крестов». Бывшие у Горького люди – «товарищ» А.Н. Тихонов (Серебров), какой-то военный и журналист Суханов (Н.Н. Гиммер), в свою очередь, поделились с ним новостями из высших сфер: Государственная Дума распущена царём, но её совет старейшин постановил сегодня: Думе не расходиться, всем депутатам оставаться на своих местах. Мало того, на совете старейшин (или совещании депутатов) избран особый исполнительный комитет, имеющий задачи «водворения порядка в Петрограде и для сношения с учреждениями и лицами». Из царского лагеря сообщают о большой панике, развале: министр внутренних дел Протопопов заболел, а председатель Совета министров князь Н.Д. Голицын подал в отставку[15].

Гиппиус фиксирует происходящие в столице события по часам. В 5 часов ей становится известно, что в Думе образовался комитет из 12 лиц «для водворения порядка и для сношения с учреждениями и лицами» и что он заседает перманентно. «Тут же во дворце Таврическом (в какой зале – не знаю) заседает и сов. раб. депутатов. В какой они связи с комитетом – не выясняется определённо»[16]. Внимание, уделяемое ею рабочим депутатам, понятно – ведь они и есть те самые «третьи», которые, как она и опасалась ещё вчера, опираясь на «инсургентов» и выражая их волю, будут теперь «строить», создавать новый строй. Но вот вместе с Милюковыми и Чхеидзе, или помимо них?

В половине шестого Гиппиус отмечает некоторую радикализацию в действиях левых думцев: «Арестовали Щегловитова. Под революционной охраной привезли в Думу. Родзянко протестовал, но Керенский, под свою ответственность, посадил его в министерский павильон и запер»[17].

«Нынче – 27 февраля 1917 г. один из величайших и радостных дней для России, - записывал в своём дневнике писатель Леонид Андреев. – Какой день!»[18]

Записи за 28 февраля Гиппиус начинает словами: «Грозная, страшная сказка». В её руках «Известия Совета рабочих депутатов». Сообщения о заседании этого совета в Таврическом дворце, о выборах им районных комиссаров, а также его призыв бороться за устранение старого правительства и за созыв Учредительного Собрания ею оцениваются положительно: «Всё это хорошо и решительно». Но от других, помещённых там материалов, «ударило затхлостью, двенадцатилетней давностью, точно эти бумажки с 1905 года пролежали в подвале». Взять хотя бы манифест ЦК РСДРП с призывом войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для немедленного прекращения человеческой бойни и для борьбы против своих угнетателей и поработителей: «Да ведь это по тону и почти дословно – живая "Новая жизнь» "социал-демократа-большевика» Ленина пятых годов... И та же приподнятая тупость, и невежество, и непонимание момента, времени, истории»[19].

Но даже в этом манифесте «есть действенность, есть властность». И Гиппиус продолжает беспокоить нежное безвластие думцев: «Они сами не знают, чего желают, даже не знают, каких желаний пожелать. И как им быть – с царём? без царя? Они только обходят осторожно все вопросы, все ответы. Стоит взглянуть на комитетские "Известия", подписанные Родзянкой. Всё это производит жалкое впечатление робости, растерянности, нерешительности». Между тем ей ясно: если сейчас не будет власти, России будет очень худо, очень худо. «Но это какое-то проклятие, что они даже в свершившейся, помимо них, революции (и не оттого ли, что "помимо"?) не могут стать на мудрую, но революционную точку... состояния (точки "зрения" теперь мало). Они – чужаки, а те, левые – хозяева»[20].

Перед назначенным на 12 часов дня пленумом Совета рабочих депутатов в Таврическом дворце появился Максим Горький. Был он не в духе, мрачно и односложно отвечал на вопросы, видимо, удручённый какими-то впечатлениями. Что-то ему очень не нравилось во всём происходящем. Попытался он из зала № 12 пройти в комнату № 13, где заседал Исполнительный комитет, но поставленный в дверях часовой не пустил его туда. И пришлось ему ретироваться[21].

В 4 часа дня до Гиппиус доходят известия о присоединении артиллерии и других войск, лавиной текущих к Думе, и о выступлениях перед ними Родзянки, Милюкова и Керенского. Но есть ли контакт между Временным комитетом Государственной Думы и Советом рабочих депутатов? «Какой-то, очевидно, есть, хотя они действуют параллельно <...> Но ведь вот: Керенский и Чхеидзе в одно и то же время и Комитете и в Совете. Может ли Комитет объявить себя правительством? Если может, то может и Совет. Дело в том, что Комитет ни за что и никогда этого не сделает, на это не способен. А Совет весьма и весьма способен. Страшно»[22].

В 7-м часу вечера М. Горький появился у лечившего его доктора И.И. Манухина. Его впечатления за день не улучшили, а усугубили мрачное настроение. В течение битого часа он фыркал и ворчал на хаос, беспорядок, эксцессы, на проявления несознательности, на барышень, разъезжавших по городу неизвестно куда неизвестно на чьих автомобилях. И предсказывал «верный провал движения, достойный нашей азиатской дикости». Два-три человека ему поддакивали: Лишь один Суханов пытался возражать:

- Факты есть факты, и впечатления верны по существу. Но это впечатления беллетриста, не пожелавшего идти дальше того, что можно наблюдать глазами, впечатление, подавившее своей силой теоретическое сознание и исказившее все объективные перспективы. Политические выводы из них не только вздорны. Но просто смешны.

Для него, напротив, было очевидно, что дела обстоят блестяще: - Революция развивается как нельзя лучше, и победу теперь можно считать обеспеченной. А эксцессы, обывательская глупость, подлость и трусость, неразбериха, автомобили, барышни - это лишь то, без чего революция никаким способом обойтись не может.

Но увидев, что его возражения не попадают в тон идущей беседы, замолчал[23].

В половине девятого вечера 28 февраля в Петрограде вышел ещё один номер «Известий», и Гиппиус так комментировала этот факт: «Да, идёт внутренняя борьба. Родзянко тщетно хочет организовать войска. К нему пойдут офицеры. Но к Совету пойдут солдаты, пойдёт народ. Совет внятно и властно зовёт к республике, к Учр. собранию, к новой власти. Совет революционен... А у нас сейчас революция»[24].

И, наконец, неоднозначный итог дня: «Уже намечаются, конечно, беспорядки. Уже много пьяных солдат, отбившихся от своих частей. И это Таврическое двоевластие <...> И какая невиданная, молниеносная революция». А уже ночью, наверно, бессонной, ей «слишком ясно вдруг всё понялось», и она, не вытерпев, поднимается чтобы приписать «два слова», вернее два соображения, две мысли. «Вся позиция Комитета, вся осторожность и слабость его "заявлений" – всё это вот от чего: в них теплится ещё надежда, что царь утвердит это комитет, как официальное правительство, дав ему широкие полномочия, может быть, "ответственность"». Но революция свергла ту самую «законную власть», у которой они и могли только просить, причём свергла без их участия. «Они не свергали. Они лишь механически остались на поверхности - сверху. Пассивно-явочным порядком. Но они естественно безвластны». Правда, у них ещё теплится надежда, что завтра им власть всё же дадут сверху. А если нет, что будет? «Ведь я хочу, чтоб эта надежда оказалась напрасной... Но что будет? Я хочу явно чуда. И вижу больше, чем умею сказать»[25].

«Кончается длинный, длинный день», - записывал Пришвин 28 февраля, приступая к своим ежедневным записям. В них он фиксировал "изменения в настроении швейцарихи, вчера и ещё сегодня утром сочувствовавшей революционерам, а вечером напуганной солдатами и теперь сомневающейся, лучше ли будет от того, что сделали («не такова ли и вся толпа?»), а также «новости в радостном свете: стройность, серьёзность движения, борьба с полицией; кажется, что завтра рабочие станут на работу, пойдут трамваи; телефон уже наладился»[26].

Среда 1 марта. Видя, как с утра текут мимо полки к Думе, причём довольно стройно, с флагами и музыкой, Дмитрий Мережковский, как свидетельствовала его супруга, даже пришёл в «розовые» тона. Около часу дня Мережковские с Андреем Белым вышли на улицу посмотреть, как течёт эта лавина войск. Мерцая алыми пятнами, «День удивительный: легко-морозный, белый, весь зимний – и весь уже весенний, - записывала свои впечатления от этой прогулки Гиппиус. - Широкое, весёлое небо. Порою начиналась неожиданная, чисто вешняя пурга, летели, кружась, ласковые белые хлопья и вдруг золотели, пронизанные солнечным лучом. Такой золотой бывает летний дождь; а вот и золотая весенняя пурга». Обратила она внимание и на лица в толпе – «милые, радостные, верящие какие-то...» А переговорив со встретившимся М.И. Туган-Барановским и многими другими записывает по возвращении домой: «Утренняя свежесть сегодня – это опьянение правдой революции, это влюблённость во взятую (не "дарованную") свободу». Эту светлость она видела и в полках с музыкой, и в ясных лицах народа на улицах. «И нет этой светлости (и даже её понимания) у тех, кто должен бы сейчас стать на первое место. Должен - и не может, и не станет, и обманет...»[27].

Смотря в окно на всё идущие и идущие к Думе полки с громадными красными знамёнами, Андрей Белый кричал;

- Священный хоровод[28]

А Гиппиус записывала: «Трогательно и... страшно, что они так неудержимо текут, чтобы продефилировать перед Думой. Точно получить её санкцию. Этот акт "доверия" - громадный факт; и плюс... а что тут страшного - я знаю и молчу». И ещё одна запись в том же духе, сделанная пару часов спустя: «До сих пор ни одного "имени", никто не выдвинулся. Действует наиболее ярко (не в смысле той или иной крайности, но в смысле связи и соединения всех) - Керенский. В нём есть горячая интуиция и революционность сейчасная, я тут в него верю. Это хорошо, что он и в Комитете и в Совете»[29].

Тогда же она узнаёт, что в Совете рабочих депутатов оказывается и её старый знакомый, член ЦК ПСР В. М. Зензинов: «Приехал случайно из Москвы но лит. делам, здесь события и захватили его <...> С-р типа святого, слабого, аскетического. С Керенским его Дима же и познакомил, введя его в один из "кругов"... Сейчас узнаём, что он в Совете - из числа крайних. Вот тебе и на!»[30].

В 8 часов вечера Иванов-Разумник звонит из Таврического дворца Андрею Белому:

- Сижу тут в виде наблюдателя, вклёпанного между Комитетом и Советом. Слежу, как развёртывается это историческое двухглавое заседание. Начало его теряется в прошлом, не виден и конец; очевидно, будет всю ночь. Доходит, кажется, до последней остроты[31].

Ближе к полуночи, когда в Таврическом наступил перерыв в совместном заседании ВКГД и ИКСРД, Иванов-Разумник по приглашению Белого пришёл к Мережковским и в полном отчаянии и безнадёжности описывал виденное им сегодня:

- Совет рабочих депутатов состоит из 250-300 (если не больше) человек, Из него выделен свой Исполнительный комитет, В нём заметную роль играют Гиммер (Суханов), Соколов, какой-то товарищ безымянный, вообще большевики. Открыто говорят, что не желают повторения 1848 года, когда рабочие таскали каштаны для либералов, а те их расстреляли. «Лучше мы либералов расстреляем». Керенский в советском Комитете занимает самый правый фланг, а в думском - самый левый. А Гвоздев, только что освобождённый из тюрьмы, не выбран в Исполнительный комитет как слишком правый.

- Отношения с думским Комитетом - враждебные. Родзянко и Гучков отправились утром на Николаевский вокзал, чтобы ехать к царю, но рабочие не дали им вагонов.

- За отречением? - спрашивают хозяева. - Или как? И посланы кем? А где царь?

- Царь и не на свободе, и не в плену. Его не пускают железнодорожные рабочие. Поезд где-то между Бологим и Псковом... В войсках дезорганизация полная... Буржуазная милиция не удалась. Действует милиция эсдеков, думский Комитет не давая ей оружия – взяла силой. Была мысль позвать Горького в Совет, чтобы образумить рабочих. Но Горький в плену у своих Гиммеров и Тихоновых... Теперь всё упёрлось перед вопросом о конструировании власти… И вот не могут согласиться… Интеллигенты вожаки Совета обязаны идти на, уступки... Но и думцы-комитетчики обязаны. И на большие уступки.

- Вот в каком принудительном виде и когда преподносится им «левый блок», - заключила Гиппиус. - Не миновали. И я думаю, что они на уступки пойдут. Верить невозможно, что не пойдут. Ведь тут и воли не надо, чтобы пойти. Безвыходно, они понимают. Другой вопрос, что всё «поздно» теперь.

- Да, положение, безумно острое, - согласился Разумник.

И продолжал рисовать его такой чёрной краской что Мережковские упали духом. Свои записи за 1 марта Гиппиус заканчивает так: «Светлое утро сегодня. И тёмный вечер»[32].

Побывавший в тот же день в Таврическом дворце Л. Андреев также пришёл к выводу, что положение очень трудное и тревожное. «Праздник души кончился», - констатировал он уже утром 2 марта. «Конечно, эта ничтожная Дума оказалась ничтожной и в великий момент. Куда им! После долгих колебаний приняв власть, она и тут, даже в названии, обнаружила трусость и нерешительность; "Комитет... для снабжения Петрограда правительством". Торжественный, кровавый, жертвенный и небывалый в истории порыв увенчался двумя ничтожными «головами: Родзянки и Чхеидзе (точно два дурака высрались на вершине пирамиды)». Уже в одном этом виделось ему непримиримое противоречие: «Палата господ, а точнее "бар" и совсем уж нижняя палата, даже подпольная». Ещё хуже было то, что оба эти правительства из себя представляли. «Родзянки во весь бабий голос тоскуют о царе. Нас паки бьют и паки, мы ж без царя как раки, горюем на мели. И их мечта, неосуществимая, как все мечты идиотов: подчистив, вернуть Николая и сделать простенькое министерство из Родзянок и Милюковых. Для этого было – землетрясение!...А у нижних, анонимных (говорят, что в совете заседает Горький, пораженец...), также мечта, неосуществимая, как мечты идиотов: чтобы к понедельнику, часам к десяти, была готова социальная республика и чтобы немедленно конец войне». С ужасом указывает он при этом на новое действующее лицо – пулемёт: «Если бритва опасно в руках сумасшедшего, то чего можно наделать с пулемётом». А так как «сверхумных много, а просто умных не видно и не слышно» и «все с теориями», то с ужасом приходила мысль о том, что грядут дни Коммуны, что повторится «вся её история: короткое торжество (идиотов – авт.) и массовый (их – авт.) расстрел»: В том, что именно такой будет финал, у Андреева сомнения тогда не было: «В этой борьбе, где за буржуазией правильный лозунг "война" разделяемый армией и народом, - победит буржуазия»[33].

Растерянными были два офицера-прапорщика (бывшие студенты), пришедшие утром 2 марта к Мережковским:

- Творится что-то нелепое, неудержимое... Солдаты то арестовывают офицеров. То освобождают. Очевидно, сами не знают, что нужно делать и чего они хотят. На улице отношение к офицерам явно враждебное. Только что видели прокламацию Совета с призывом не слушаться думского комитета. А в последнем номере «Известий» напечатан весьма странный приказ по гарнизону № 1. В нём сказано, между прочим, - «слушаться только тех приказов, которые не противоречат приказам Совета рабочих и солдатских депутатов.

- Да, теперь это уже не Совет рабочих депутатов, а Совет рабочих и солдатских депутатов, - замечает Гиппиус[34].

Не заражали оптимизмом и другие известия, в том числе из Таврического дворца. «Сидим, сумерки, огня не зажигаем, ждём, на душе беспокойно, - записывала Гиппиус. - Страх - и уже начинающееся возмущение»[35].

И вдруг - это было уже часов в 6 вечера – телефон. Сообщение от Зензинова:

- Кабинет избран. Всё хорошо. Соглашение достигнуто.

Выслушав перечисленные имена новых министров, Гиппиус посчитала нужным заметить лишь следующее: «Революционный кабинет не содержит в себе ни одного революционера, кроме Керенского. Правда, он один многих стоит, но всё же факт: все остальные или октябристы или кадеты, притом правые, кроме Некрасова <...> Как личности – все честные люди, но не крупные, решительно. Милюков – умный, но я абсолютно не представляю себе, во что превратится его ум в атмосфере революции. Как он будет шагать по этой горящей, ему ненавистной, почве? Да он и не виноват будет, если сразу споткнётся. Тут нужен громадный такт. Откуда, если он в несвойственной ему среде будет вертеться? Вот Керенский – другое дело. Но он один»[36].

Иного мнения на этот счёт был близкий к ней Д. В. Философов. В своём дневнике он записывал 2 марта: «У каждого болит своё. Французскому послу наплевать, какое у нас правительство, лишь бы оно хорошо работало на фронт. Соколову с Керенским все равно, что на фронте, лишь бы удалась революция»[37].

Уже поздно ночью, получив, «наконец, вести определённые» об отречении Николая в пользу Алексея при регентстве Михаила Александровича, Гиппиус продолжает недоумевать: «Что же будет теперь с законниками? Ведь главное, что сегодня примирило, вероятно, левых с "именами", это – что решено Учредительное Собрание. Что же это будет за Учредительное Собрание при учреждённой монархии и регентстве? Не понимаю»[38].

3 марта московская газета «Русские ведомости» вышедшая под шапкой: «Образовано министерство кн. Г.Е. Львова. Заявление министров о предстоящем отречении Николая II и о назначении регентом великого князя Михаила ч Александровича», на первой же странице напечатала стихотворение Валерия Брюсова «Освобождённая Россия», написанное им 1 марта. Оно не отличалось краткостью и ясностью, но смысл передавали последние 12 строк: «Не даром сгибли сотни жизней / на плахе, в тюрьмах и снегах! / Их смертный стон был гимн отчизне, / их подвиг оживёт в веках! / Как те, и наше поколенье / свой долг исполнило вполне. / Блажен въявь видящий мгновенья, / что прежде грезились во сне! / Воплощены сны вековые / всех лучших, всех живых сердец: / преображённая Россия / свободной стала - наконец!»[39].

В другой московской газете  - «Утро России» - также на первой странице помещено стихотворение Константина Бальмонта под заголовком «Москва, 2 «го марта 1917 года», выражавшее ничем не омрачаемые праздничное настроение и удивление от быстрых перемен: «1. Душа всегда желает чуда, / и чудо первое - свобода, / а радость лучшая - весна. / Весною нам любовь дана, / ей зачарована природа, / а воля к нам идёт оттуда, / где первородна глубина: - / из сердца русского народа. 2. Но есть высокие слова - / ничто пред праздником прекрасным: - / первопрестольная Москва / в свое зиме весной жива, / и в единении согласном / одним цветком сияет красным, / как будто молний красный цвет / на всех оставил яркий след. / Я вижу в этом голос грома, / который к мысли говорит, / что между звёзд, меж их орбит / одной всего полней знакомо / пыланье пламеней войны, / и мы узнать ещё должны, - / для достиженья вешней нови, - / - грозу борьбы, пролитье крови, / удары грома по верхам, / что солнце заслоняли нам. / Мельканье каждой ленты красной / и каждый алый лоскуток / в себе имеют не намёк, / а повеленья голос властный, / чтоб мрак сожжён был - в добрый срок»[40].

В пятницу 3 марта мимо окон Мережковских прошла толпа рабочих с пением и громадным красным плакатом на двух древках с надписью: «Да здравствует социалистическая республика!». Прислуга («наша домашняя демократия») так на неё откликнулась:

- Рабочие Михаила Александровича не хотят. Оттого и манифест не выходит.

«Грубо, но верно»,- комментировала эти слова Гиппиус[41].

Когда днём Мережковским сказани, что новый кабинет согласился на отречение Николая в пользу Михаила Александровича (тот, мол, будет пешкой), они не очень поверили.

- И Керенский?

Мало того, что такое развитие событий показалось им плохим, ибо «около Романовых завьётся сильная черносотенная партия, подпираемая церковью». Оно представилось и «невозможным при общей ситуации данного момента, само по себе абсурдным, неосуществимым». Так оно и вышло, после того, как Шульгин с Керенским повезли Михаилу привезённое из Пскова царское отречение. «Говорят, что не без очень определённого давления со стороны депутатов (т.е. Керенского) Михаил, подумав, тоже отказался: если должно быть Учредительное Собрание – то оно, мол, и решит форму правления. Это только логично. Тут Керенский опять спас положение: не говоря о том, что весь воздух против династии»[42].

Тотчас же поползли слухи, что Гучков и Милюков уходят из правительства, «Это очень, слишком похоже на правду, - комментировала эти слухи Гиппиус. - Оказалось неправдой. Хотела написать "к счастью", да и в самом деле, это было бы новым узлом сейчас, но... я не понимаю, как будут министерствовать сейчас Гучков и Милюков, не чувствуя себя министрами. Ведь они не "облечены" властью никем, а пока не "облечены" – в свою власть они не верят и никогда, не поверят». К тому же, по её твёрдому мнению, «они не знают, не видят того места и времени, когда и где им суждено действовать, органически не понимают, что они во "время" и в "стихии" революции»[43].

«Любопытно, - записывает ещё Гиппиус, - что до сих пор правительство не может напечатать ни одного приказа, не может заявить о своём существовании, ровно ничего не может: все типографии у Ком.рабочих, и наборщики ничего не соглашаются печатать без его разрешения. А разрешение не приходит. Б чём же дело - неясно. Завтра не выйдет ни одна газета. Московские пришли: старые, от 28 ф[евраля] - точно столетние, а новые (за 2 марта. – Авт.) - читаешь, и кажется - лучше нельзя, ангелы поют на небесах и никакого Совета раб.депут. не существует»[44].

3 марта Брюсов пишет уже третье стихотворение на тему революции - «В мартовские дни». Но в отличие от первых двух оно отнюдь не праздничное: «Приветствую Победу... Свершился приговор! / Но, знаю, не окончен веков упорный спор, / и где-то близко рыщет, прикрыв зрачки. Раздор. / И втайне жаль, что нынче мне не пятнадцать лет, / чтоб славить безрассудно, как юноша-поэт, / мельканье красных флагов и красный, красный цвет!»[45].

Комментируя дошедшие до Полтавы известия об образовании и первых шагах Временного правительства, Короленко записывал 3 марта: «Всюду это встречается с сочувствием, но... страна находится в оцепенении <...> А у нас туг полное "спокойствие" и цензура не пропускает никаких даже безразличных известий <...> Ни энтузиазма, ни подъёма. Ожидание. Вообще похоже, что это не революция, а попытка переворота». Но в тот же день губернатор, грозивший газете «Полтавский день» трёхтысячным штрафом за перепечатку без цензуры из харьковского «Южного края» телеграммы с обращением Родзянки, вдруг отдал все до сих пор задерживаемые агентские телеграммы, и они были напечатаны. «С тех пор события побежали с такой быстротой, что ни обсуждать, ни даже просто записывать их некогда», - оправдывался он пять дней спустя[46].

«Революция, - записывал в дневник 4 марта редактор иллюстрированного приложения для детей к журналу «Нива» Корней Иванович Чуковский. - Дни сгорают как бумажные. Не сплю. Пешком пришёл из Куоккала в Питер. Тянет на улицу, ног нет. У Набокова: его пригласили писать амнистию...»[47]. (В. Д. Набоков к этому времени уволился со службы делопроизводителя в Главном штабе и был назначен управляющим делами Временного правительства).

Гиппиус же озабочена тем, что по-прежнему нет газет, а с ними и вестей, её беспокоят также «смутные слухи о трениях с Сов[етом]». Наконец, как будто выясняется: спор идёт о времени созыва Учредительного Собрания - немедля или после войны. Но вот вышли «Известия Совета рабочих и солдатских депутатов», и она находит их тон хорошим: «Раб[очий] Сов[ет] пока отлично себя держит. Доверие к Керенскому, вошедшему в кабинет, положительно спасает дело». В нём она видит потенцию моста, соединения крайностей и преображения их во что-то третье, единственно нужное сейчас. «Ведь вот: между эволюционно-творческим и революциокно-разрушительным - пропасть в данный момент. И если не будет наводки мостов и не пойдут по мостам обе наши теперешние сильные неподвижности, претворяясь друг в друга, создавая третью силу? революционно-творческую, - Россия (да и обе неподвижности) свалятся в эту пропасть»[48].

Даже Д. В. Философов, старый противник Керенского, вечно споривший с ним и о нём с Мережковскими, 4 марта признал:

- Александр Фёдорович оказался живым воплощением революционного и государственного пафоса. Обдумывать некогда. Надо действовать по интуиции. И каждый раз у него интуиция гениальная. Напротив, у Милюкова нет интуиции. Его речь – бестактна в той обстановке, в которой он говорил.

Гиппиус с ним с ним соглашалась:

- К осознанию этого должны, обязаны, хоть теперь, прийти все кадеты и
кадетствующие. И о сию пору не приходят. И не верю я, что придут. Я их ненавижу от страха (за Россию), совершенно также, как их действенных антиподов, крайне левых («голых» левых с «голыми» низами)[49].

А Максим Горький собрал у себя 4 марта А.Н. Бенуа, М.В. Добужинского, К.С. Петрова-Водкина, Н.К. Рериха. И.А. Фомина, Ф.И. Шаляпина и образовал комиссию по делам искусств. Его задача виделась в том, чтобы нести высокое искусство в пролетарские массы, дабы они, проникнувшись им, его не разрушали.

В воскресенье 5 марта в Петрограде, наконец-то, вышли газеты. Для Гиппиус все они похожи своим тоном («ангелы поют на небесах») и прославлением Временного правительства. «Однако трения не ликвидированы. Меньшинство Сов.Р.Д., но самое энергичное, не позволяет рабочим печатать некоторые газеты и., главное, становиться на работы. А пока заводы не работают - положение не может оставаться твердым»[50].

В понедельник 6 марта у Мережковских был Н.Д. Соколов – присяжный поверенный, председательствовавший в Совете рабочих депутатов, верховодивший там с Сухановым-Гиммером. П.М. Макаров - тоже присяжный поверенный, бывший вмести с ним до революции в одной лево-интеллигентской группе, спрашивал":

- До сих пор в красном колпаке? Не порозовел? В первые дни был прямо кровавый, нашей крови требовал.

Соколов, или розовея, или желая показать здесь, что весьма розов, смущался своей «кровавостью» и уверял:

- Своим присутствием я смягчал настроение масс.

Распространялся насчёт промахов Временного правительства и его неистребимого  монархизма (Гучков, Милюков).

Гиппиус комментировала:

- Странный, однако, факт получился: существование рядом с Временным правительством двухтысячной толпы, властного и буйного митинга... Да, ваш митинг столь властный, что к нему даже Рузский с запросами обращается. Сам себя избравший парламент.

Соколов, полуизвиняясь, оправдывался:

- Мы стоим на страже народных интересов и следим за действиями правительства, ибо не вполне доверяем ему.

- Со своей точки зрения, вы, конечно, правы. Ибо какие же это «революционные» министры. Гучков и Милюков? Но вообще-то тут коренная нелепость, чреватая всякими возможностями. Если бы только «революционность» митинга-совета восприняла какую-нибудь твёрдую, но одну линию, что-нибудь оформила и себя ограничила... Но беда в том, что ничего этого пока не намечается. И левые интеллигенты, туда всунувшиеся, могут «смягчать», но ничего не вносят твёрдого и не ведут. Да что они сами-то? Я не говорю о вас. Но другие, знают ли они, чего хотят и чего не хотят?[51].

«Положение то же, - констатирует 7 марта Гиппиус. - Или разве подчеркнуто то же. Сов[еты] раб[очих] и со[лдат] издают приказы, их только и слушаются» . Упомянув о расправе над адмиралом Непешшым и убийстве до 200 офицеров в Кронштадте и Гельсингфорсе, а также отметив, что между «двумя берегами» (правительственным и советским) нет не только координации действий, но и почти нет контакта, она продолжает свою мысль - «Интеллигенция силой вещей оказалась на ЭТОМ берегу, т.е. на правительственном кроме нескольких: 1) фанатиков, 2) тщеславцев, 3) бессознательных 4) природно-ограниченных. В данный момент и все эти разновидности уже не владеют толпой, а она ими владеет. Да, Россией уже правит "митинг" со своей митинговой психологией, а вовсе не серое, честное, культурное и бессильное (а-революционное) Вр[еменное] пр-во»[53].

Называя отсутствие контакта интеллигентов правительственной стороны с вооруженным митингом, Гиппиус приводит содержание сегодняшнего звонка только что назначенного комиссара по охране дворцов П. М. Макарова:

- Дайте знать в Думу, чтоб от Совета рабочих депутатов послали делегатов в Ораниенбаум, на автомобиле: солдаты громят тамошний дворен и никого не слушают.

Сам этот звонок правительственного лица показался ей любопытным - «Звонит, для контакта с Советом, нам! Уж, кажется, ни в коей мере не "официальны"». Единственным, кто сейчас ни на одном из «двух берегов», э там быть надлежит (с русской революцией, Гиппиус считана Керенского: «Единственный. Один. Но это страшно, что один. Он гениальный интуит, однако не "всеобъемлющая личность: одному же вообще никому сейчас быть нельзя. А что на верной точке сейчас только один - прямо страшно. Или будут многие и всё больше, - или и Керенский сковырнётся».

Напротив, роль и поведение Горького казались ей совершенно фатальными: «Да, это милый, нежный готтентот, которому подарили бусы и цилиндр" И все это "эстетное" трио по "устройству революционных празднеств" (похорон?) весьма фатально: Горький, Бенуа и Шаляпин. И в то же время, через Тихоно-Сухановых, Горький опирается на самую слепую часть "митинга"» А к ним уже прилепились и всякие проходимцы: «Например, Гржебин, раскатывает на реквизированных романовских автомобилях, занят по горло, помогает клеить новое, свободное, "министерство искусств" (пролетарских, очевидно) Что за чепуха. И как это безобразно-уродливо, прежде всего»[54].

Между тем в этот день, 7 марта, Максим Горький снова появился в Совете рабочих и солдатских депутатов. Представляя его депутатам, Н.С. Чхеидзе сказал:

- Перед вами предстанет человек, который вышел из вашей среды и показал миру, какая мощь и твёрдая сила заключаются в пролетариате.

- Время слов прошло, - заявил Горький. - Настоящее время дела. Вы решили устроить похороны на Дворцовой площади, я считаю, что это неправильно... Это место признано и художниками неподходящим. Они предлагают устроить похороны на Марсовом поле, где раздались первые выстрелы русской революции. Я уполномочен группой художников устроить ряд национальных праздников, как например 1-го мая, устроить концерты, театр, картины для удовольствия народа. Они просили делегировать двух или трёх депутатов, которые помогли бы нам в этом деле. Будет приятно, если весь мир увидит, как культурен русский пролетариат. Ни одна революция не шла в ногу с искусством. Вы первые выполните эту великую задачу.

Собрание приветствовало Горького, но тем не менее не признало возможным пересмотреть вопрос о месте погребения жертв революции[55].

8 марта для Гиппиус было «как будто легче». И с фронта среди прочих были и благоприятные известия. И Ораниенбаумский дворец как будто не горел. И «советские "Известия" не дурного тона». Правда, в типографии «Копейки», где выпускаются эти «Известия», ленинец В.Д. Бонч-Бруевич наставил пулемётов и объявил осадное положение. Захватным правом эсдеки выпустили номер «Сельского вестника» с призывом конфисковывать землю. «И сегодня уже есть серьёзные слухи об аграрных беспорядках в Новгородской губернии». Но, самокритично замечает она, «бывают моменты дела, когда нельзя смотреть только на количество опасностей (и пристально заниматься их обсуждением). А я, на этом берегу, - ни о чём, кроме "опасностей революции", не слышу». Мало того, она задаётся вопросом, «верно ли это, что все (здесь) только ими и заняты?». Муж, Дмитрий Мережковский, только и говорит, что о Ленине: «именно от Ленина он ждёт самого худого». Карташёв проклинает социалистов. Философов озабочен лишь положением на фронте и войной. А она невольно уступает. Говорит и «митинге» и о Тришке-Ленине. «Честное, слово, не "с заячьим сердцем и огненным любопытством", как Карташёв, следила я за революцией. У меня был тяжёлый скепсис (он и теперь со мной, только не хочу я его примата), а карташёвское слово "балет" мне было оскорбительно»[56].

Несомненно, это нежелание примата скепсиса сказалось в том радужном настроении, которое пронизывало написанное Зинаидой Гиппиус в это день, 8 марта, стихотворении «Юный март». Эпиграфом к нему послужила первая строка из «Марсельезы» Руже де Лиля "Allons, enfants de la patrie!" ("Вперёд, сыны отчизны!") - «Пойдём на весенние улицы, / пойдём в золотую метель. / Там солнце со снегом целуется / и льёт огнерадостный хмель. / По ветру, под белыми пчёлами, / взлетает пылающий стяг. / Цвети меж домами весёлыми, / наш гордый, наш мартовский мак! / Ещё не изжито проклятие, / позор небывалой войны. / Дерзайте! Поможет нам снять его / свобода великой страны. / Пойдём в испытания встречные, / пока не опущен наш меч. / Но свяжемся клятвой навечною / весеннюю волю беречь»[57].

9 марта в большевистской газете «Правда» опубликовано отнюдь не большевистское стихотворение Я. Бердникова «Свобода»: «Ты пришла, и вся Россия / за тебя, врагам на страх, / как мятежная стихия, / всколыхнулась, свергла змия; / отряхнула рабства прах. / Ты пришла... И нет изгнаний / дорогим твоим сынам. / Ты пришла, и солнце правды / воссияло над страной... / Торжествуй же, свет стоокий... / Укажи нам путь широкий / в царство мысли, в мир иной…»[58].

Представители Литературного фонда Всероссийского общества писателей петроградских ежемесячных журналов и ежедневных газет, собравшись 9 марта для восстановления Союза русских писателей, закрытого в 1901 году, сочли необходимым предварительно выяснить свои взгляды на роль русской литературы в подготовке Февральской революции и обратиться с приветствием к её деятелям. Представляя проект декларации С.А. Венгеров высказал следующую мысль:

- Не литература присоединяется ныне к революции, а революционная Россия осуществила теперь на деле то, что проповедуется русской литературой уже более 100 лет.

«Не могут не быть переполненными в эти дни радостью безмерной и энтузиазмом, безграничным сердца писателей русских при виде величайшего торжества свободы, при созерцании чудеснейшего из всех известных во всемирной истории переворотов», - довольно высокопарно говорилось в принятой декларации. Писателями приветствовались все творцы этого переворота: Государственная Дума, «стойко оставшаяся на своём посту»; петроградские рабочие, «самоотверженно пошедшие под пулемёты в горячей решимости положить жизнь свою за ниспровержение деспотического строя»; петроградские полки, «благодаря которым кровавая баня, уготованная русской свободе, превратилась в величайшее её торжество»; Временное правительство, «сумевшее в единении с Советом рабочих и солдатских депутатов объединить страну и ввести грозный девятый вал в русло государствети»[59].

10 марта Гиппиус, оценивая прессу, пишет: «"Рабочая газета" (меньшевистская) очень разумна, советские "Известия" весьма приглажены и - не идут, по слухам: раскупается большевистская "Правда" <...> Бульварные газеты полны царских сплетен. Нашли и вырыли Гришку - в лесу у Царского парка. Под алтарём строящейся церкви. Открыли, осмотрели, вывезли, автомобиль застрял в ухабах где-то на далёком пустыре. Гришку выгрузили, стали жечь. Жгли долго, остатки разбросали повсюду, что сгорело дотла – рассеяли. Психологически понятно. Однако что-то здесь по-русски грязное»[60].

Эксгумация и сожжение трупа Григория Распутина послужило Гумилёву, революцию встретившему холодно, поводом для написания стихотворения «Мужик», в котором вкладывает в уста того, кто обворожил «царицу необозримой Руси», такие мрачные слова: «Что ж, православные, жгите/ труп мой на тёмном мосту, / пепел по ветру пустите... / Кто защитит сироту? / В диком краю и убогом / много таких мужиков, / слышен по вашим дорогам / радостный гул их шагов»[61]. Ещё более поразительно и беспросветно его стихотворение «Рабочий», сочинённое, вероятно тогда же (в прижизненном сборнике «Костёр» оно было помещено им сразу же за «Мужиком»). В нём пророчески прозвучало чувство судьбы: «Вот он занят отливаньем пули, / что меня с землёй разлучит. / <...> Пуля, им отлитая, просвищет / над седою, вспененной Двиной, / пуля, им отлитая, отыщет / грудь мою, она пришла за мной. / Упаду, смер-тельно затоскую, / прошлое увижу наяву, / кровь ключом захлещет на сухую, / пыльную и мятую траву. / И Господь воздаст мне полной мерой / за недолгий мой и горький век. / Это сделал, в блузе светло-серой, / невысокий старый человек»[62].

11 марта после визитов Зензинова, уверявшего, что Керенский - фактический премьер, и Сытина, которого пришлось всячески остерегать от поддержки Горького с его идеей издания новой (антивоенной) газеты, Гиппиус предаётся невесёлым размышлениям о свободе слова: «И к чему кипим мы во всём этом с такой глупой самоотверженно? Самим нам негде своего слова, сказать, "партийность" газетная теперь особенно расцветает, а туда "свободных" граждан не пускают. Внепартийная же наша печать вся такова, что в неё, особенно в данное время, мы сами не пойдём. Вся вроде "Русской воли" с её красным бантом. Писателям писать негде. Но мы примиряемся с ролью "тайных советников" и весьма самоотверженно её исполняем. Сегодня я серьёзно потребовала у Сытина, чтобы он поддержан газету Зензинова, а не Горького, ибо за Зензиновым стоит Керенский. Горький слаб и малосознателен. В лапах людей - "с задачами", для которых они хотят его "использовать". Как политическая фигура - он ничто»[63].

Собрание писателей, посвященное переживаемому моменту, состоялось 11 марта и в Москве. Председательствовал Е.Н. Трубецкой. Были: Ю. Балтрушайтис, А. Белый, Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, В. Брюсов, И. Бунин, Львов-Рогачевский, Новиков, Серафимович, граф А. Толстой, Шмелёв, А.И. Южин-Сумбатов и многие другие. Были заслушаны резолюции, предложенные Бердяевым, Трубецким, Львовым и Буниным. Решили обсудить их на следующем заседании[64]. 12 марта в Литературно-художественном кружке собрались около 200 журналистов и писателей. Председательствовал Ю.А. Бунин. Выступавшие обвиняли Совет рабочих депутатов, а также газеты «Социал-демократ» и «Вперёд!» в том, что они поддерживают лозунг «долой войну». В.М. Фриче и В.Н. Подбельский утверждали, что эти обвинения основаны на полном недоразумении, ибо в Москве, но их словам, нет ни одной политической партии, которая держалась бы этого лозунга. Им указывали на то, что лозунги во «Вперёд!» и «Социал-демократе» настолько туманные и неясные, что заставляют народ понимать их как требование прекратить войну в настоящий момент. После долгих и горячих прений собрание единогласно высказалось за необходимость продолжения войны и постановило избрать особое рабочее бюро для распро-странения среди населения здравых понятий о настоящем политическом моменте и для обсуждения вопроса об учреждении Союза писателей[65].

В этот день в Москве состоялись парад и манифестация революционных сил. А.Н. Толстой так писал о них в «Русских ведомостях»: «Этот народ впервые сегодня в первый раз вышел из подвалов. И вот – величайшее чудо: он принёс из подвалов не злобу, не ненависть, не месть, а жадное своё умное сердце, горящее такой любовью, что, кажется, мало всей земли, чтобы её утолить»[66].

Иными глазами смотрел на это торжественное мероприятие Максимилиан Волошин. Две вещи поразили его – впервые появившиеся лозунги с иностранными словами «Мир без аннексий и контрибуций!» и столпившиеся у Лобного места и на папертях храмов старцы-слепцы, которых раньше не пускала в Москву полиция. От их заунывного песнопения (стихи об Алексеечеловеке божьем и о Голубиной книге) у него, по его позднейшему признанию, «разверзлись незапамятные горизонты души», а от самого революционного парада «оставались только красные лоскуты знамён и кокард, точно пятна крови, проступившей из-под исторических камней, напитанных ею, да глухой шорох надвигающейся толпы, шлёпающей по грязи, смешанной со снегом». В тот день революция впервые осозналась им «роковой и кровавой»[67]. Это и отразилось на его стихотворении «Москва (Март 1917)»: «В Москве на Красной площади / толпа черным-черна. / Гудит от тяжкой поступи / Кремлёвская стена. / На рву у места Лобного,/ у церкви Покрова / возносят неподобные / нерусские слова. / Ни свечи не засвечены, / к обедне не звонят. / Все груди красным мечены, / и плещет красный плат. / По грязи ноги хлюпают. / Молчат. Подходят. Ждут, / На паперти слепцы поют / про кровь, про казнь, про суд»[68]. Но когда он попробовал прочитать его инженеру В. А. Рогозинскому, в квартире которого остановился по приезде из Крыма, и его друзьям - архитекторам из круга братьев Весниных, то его никто не понял, и он вынужден был отложить его – настолько оно «чуждо общему настроению»[69].

14 марта в московских газетах «Российские ведомости» и «Утро России» опубликована статья Короленко «Отечество Б опасности»[70]. В первой из них напечатана также речь графа А. Толстого на собрании московских писателей 11-го числа (о том же – о войне)[71]. А петроградская «Правда» решила ответить на антибольшевистские выпады со стороны многих средств массовой информации. В стихотворении «Господам клеветникам из буржуазных газет» Демьян Бедный писал: «Лишась последнего стыда, / старайтесь, господа! Пытайтесь нас, старайтесь разить предательской рукой. / Пусть позавидуют умелости такой / нас предавшие ещё до вас - Иуды. / те предавали нас за мелочь, за гроши, / ведя на нас со всех сторон охоту. / Но вы... вы опытней! Большие барыши вас ждут за гнусную работу!»[72].

Так, уже через две недели после свержения самодержавия, почти единодушно встреченного литераторами как величайший праздник победы свободы над несвободой, света над тьмой, между ними начали обнаруживаться разные взгляды на пути и средства дальнейшего движения страны вперёд.

Примечания:

1. Гиппиус 3. Петербург // Речь. 1917. 17 март. С. 1.
2. Андреев Л. S.О.S.: Дневник (1914-1919); Письма (1917-1919); Статьи и интервью (1919); Воспоминания современников (1918-1919) / Составление и примечания Р. Дэвиса и Б. Хеллмана. СПб., 1994. С. 29.
3. Розанов В.В. К новолетию 1917 года // Розанов В.В. Мимолётное. Чёрный огонь 1917 г. Апокалипсис нашего времени. / Сост., подготовка текста и комментарии А.Н. Николюкина. М., 1994. С. 337.
4. Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921. М., 2001. С. 5.
5. См.: Шляпников А. Г. Семнадцатый год. Кн. 1-2. М., 1992. С. 58-59.
6. Цит. по: Аихенвалъд Ю. Гумилёв // Аихенвальд Ю. Силуэты русских писателей. М., 1994. С. 483.
7. Гумилёв Н. Канцоны II Гумилёв Н. В огненном стане. М., 1991. С. 269.
8. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. М., 1999. С. 446-447.
9. Пришвин М.М. Дневники. 1914-1917. М., 1991. С. 243.
10. См.: Суханов Н. Записки о революции. М., 1991. Т.1. С. 64.
11. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 452-453.
12. См.: Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. С. 64,
13. Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921. М., 2001. С. 13.
14. Пришвин М.М. Дневники. С. 244.
15. Шляпников А. Г. Семнадцатый год. Кн. 1-2. С. 122-123.
16. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 456-457.
17. Там же. С457.
18. Андреев Л. S.O.S. С. 30.
19. Гиппиус 3. Дневники. Т.1. С. 459,
20. Там же. С. 460.
21. Суханов Н. Записки о революции. Т.1. С. 109-110.
22. Гиппиус 3, Дневники. Т.1. С. 460-461.
23. Суханов Н. Записки о революции; Т. 1. С. 122.
24. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 462.
25. Там же. С. 463-464.
26. Пришвин М. М. Дневники. С, 245-246.
27. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 464-465.
28. Там же. С. 465.
29. Там же. С. 466.
30. Там же.
31. Там же.
32. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 467-468.
33. Андреев Л S.O.S. С. 30.
34. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 469.
35. Там же. С. 470.
36. Там же. С. 471.
37. Цит. по: Колоснщкий Б.А. Керенский и Мережковские в 1917 году // Литературное обозрение. 1991. № 3. С. 102-104.
38. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 472.
39. Брюсов В. Освобождённая Россия //Русские ведомости. 1917. 3 март, № 49. С. 1; Он же. Избранные сочинения в двух томах. М., 1955. Т. 1. С. 379.
40. Бальмонт К. Москва, 2-го марта 1917 г. // Утро России. 1917. 3 март. С. 1.
41. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 472-473.
42. Тай же. С. 473.
43. Там же. С. 474.
44. Там же. С.475.
45. Брюсов В. В мартовские дни // Брюсов В. Избранные сочинения в двух томах. Т. 1. С. 381.
46. Короленко В. Дневник. Письма. 1917-1921. С. 14-15.
47. Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969. М., 2003.  Т. 1. С. 84.
48. Гиппиус 3. Дневники. Т. I. С. 476.
49. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 476.
50. Там же. С. 477.
51. Там же. С. 479-480.
52. Гиппиус З. Дневники. Т. 1. С. 481.
53. Там же. С.-482.
54. Там же. С. 483,
55. Максим Горький в Совете рабочих депутатов // Русские ведомости. 1917. 9 март. № 54. С. 3. Похороны на Дворцовой площади отменены властью министра юстиции А. Ф. Керенского. (Примеч. авт.)
56. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 484-485.
57. Гиппиус З. Юный март // Гиппиус З. Опыт свободы. М., 1996. С.81.
58. Бердников Я. Свобода // Правда. 1917. 9 март. № 4. С. 9.
59. Декларация петроградских писателей // Русские ведомости. 1917. 11 март. № 56. С. 3.
60. Гиппиус З. Дневники. Т. 1. С. 489-490.
61. Гумилёв Н. Мужик // Гумилёв Н. Избранное. / Предисл. и ред. Н. Оцупа. Париж, 1959. С. 177. Марина Цветаева увидела в этом стихотворении судьбу, шаг судьбы: «Вчитайтесь, вчитайтесь внимательно. Здесь каждое слово на вес крови». (Цит. по: Гумилёв Е. В огненном стане. М., 1991. С. 240).
62. Гумилёв Н. Рабочий // Гумилёв Н. Избранное. С. 178.
63. Гиппиус 3. Дневники. Т. 1. С. 491.
64. Совещание писателей //Утро России. 1917. 12 март. № 69, С. 7.
65. Собрание журналистов //Русские ведомости. 1917. 14 март. № 58. С. 5.
66. Толстой А. 12-го марта //Русские ведомости. 1917. 17 март. №61. С. 3.
67. Воломит М. Революция, проверенная поэзией // Волошин М. Избранное: Стихотворения. Воспоминания. Переписка. Минск, 1993. С. 447. Примечание.
68. Волошин М. Москва (Март 1917) // Там же. С. 104.
69. Волошин М. Революция, проверенная поэзией // Там же. С. 447. Примечание.
70. Короленко В. Отечество в опасности // Русские ведомости.  1917. 14 март. № 58. С. 3; Он же. Отечество в опасности // Утро России. 1917. 14 март. № 70. С. 2.
71. Толстой А, 1-го марта//Русские ведомости. 1917. 14 март. № 58.
72. Бедный Д. Господам клеветникам из буржуазной печати // Правда. 1917. 14 март. № 8. С. 5.

Наше отечество. Страницы истории. Вып. 4. М., 2005. С. 141-159

Комментариев нет:

Отправить комментарий