вторник, 6 марта 2012 г.

История харьковской группы «Пролетарий» (1972-1973 гг.)

Борис СКЛЯРЕНКО

Это история, связанная с моей юностью, 35-летней давности, которую я еще нигде не публиковал и никому не рассказывал - история харьковской группы «Пролетарий». К моменту описываемых событий мне был 21 год. Я был рабочим и имел тогда неполное среднее образование: учился в вечерней школе. Описываемые события начались в 1972 г. Группа существовала недолго: с конца 1972 г. по май 1973 г., когда и была разгромлена. Как раз  в этот период начинались многочисленные репрессии против диссидентов. Группа возникла из рабочей среды. Собственно, группа сформировалась из школы рабочей молодежи. Нас было пять человек, трое мужчин и две женщины, и еще два человека, к которым мы присматривались. Группа формировалась на основе дискуссий, которые разворачивались прямо на занятиях в школе рабочей молодежи. В качестве своей цели группа ставила публично пропагандировать подлинный марксистский социализм.

Следует сказать, что источников пополнения знаний у нас не хватало. Необходимая литература, понятно, была недоступна, а контакты интеллигенции с рабочей средой были слабыми. Фактически единственным источником информации, кроме условий нашей собственной жизни, нам служило радио «Свобода».

В группе меня назначали быть «теоретиком». Большинство из нас пришли в группу на протестных настроениях. У членов группы, на основе не удовлетворённости уровнем жизнь рабочего класса, было понимание, что что-то нужно было делать. Но что? После обсуждения этого вопроса было решено издавать журнал, в котором мы собирались критиковать партийную и хозяйственную бюрократию. Журналу дали название «Пролетарий». Основная наша идея, которую мы хотели донести до окружающих, состояла в том, что наше государство имеет государственно-капиталистический характер, а все мы являемся пролетариями, поскольку выступаем в качестве наемных работников.

На первых порах главным вопросом был способ изготовления журнала. Распространенные в то время рукописный и машинописный варианты мы отвергли по многим соображением. В итоги было принято решение печатать типографским способом. Но нечего было и думать о том, чтобы подпольный журнал делать в государственной типографии, а другой не было. Поэтому мы решили создать свою мини-типографию и печатать у меня дома. Для этих целей одна из наших девушек специально устроилась на работу в типографию, откуда она и вынесла типографский шрифт и краски. Сами мы соорудили лотки под листы бумаги формата А4 и закупили недостающие инструменты в магазине фотопринадлежностей.

В итоге до столкновения с советской репрессивной машиной были подготовлены титульный лист и моя статья, точное название уже не помню, но кажется, звучала так: «Во что обходится идеологическая работа». В ней производился подсчет, сколько народных средств тратится на идеологическую и агитационную работу в масштабах всей страны. Для большей наглядности затраты переводились в стоимость квартир. Тем самым я пытался показать, каким должен быть социализм на самом деле.

Группа просуществовала недолго, потому, что нас предали. Предали два человека: учительница, которая участвовала в наших дискуссиях (она каким-то образом была связана с КГБ), и одни из нас. Видимо его вызвали, и он все рассказал.

Знакомство с карательными органами произошло прямо перед началом типографских работ. Группа довольно основательно подготовилась к процессу печатания. Для изготовления первых 50 экземпляров мы взяли выходные на работе. Но ничего не состоялось. Потому, что в один из последних дней, перед предполагаемым началом типографских работ, учительница предложила мне встречу с человеком, который, якобы, заинтересовался нашими идеями и, возможно, хотел присоединиться. После этого меня не покидало сомнение, что здесь есть что-то не так, что-то сомнительное. Мы обсудили, идти или не идти мне на эту встречу, и, поскольку решение зависело в большей степени от меня, я склонялся к тому, чтобы идти. Наша группа действовала по принципу: себя не афишируем, но мы ведь и ничего плохого, антизаконного не делаем - реализуем свое конституционное право на свободу слова, свободу организаций, посему, особо не прячемся. В связи с этим упускать шанс приобрести ещё одного сторонника не хотелось. Было решено, что я должен идти на встречу. Но поскольку не покидало  предчувствие, что это ловушка, я придумал схему, которая нас в итоге спасла. Надо упомянуть, что кроме домашней типографии у меня дома был радиоприемник и передатчик, что по тем временам приравнивалось к хранению оружия. Соответственно встал вопрос – как это на случай моего ареста, или даже задержания и неизбежного обыска спрятать, или уничтожить? Тем более, если предположить, что нас уже сдали. А ощущение такое было. Для этого я рассчитал время необходимое на дорогу и встречу, и велел жене, что если я не приду к назначенному времени, все уничтожить. То есть задача состояла в том, чтобы в случае ареста максимально затянуть время и оттянуть обыск, исчерпать установленный лимит времени и тем самым создать ситуацию для уничтожения всех улик.

Место, где была назначена встреча, было крайне неудобным в плане конспирации, но удобно для засады. Это огромная площадь им. Ф. Дзержинского, где все просматривается, и спрятаться невозможно, даже в прилегающем редко засаженном по тем временам сквере. Когда я пришел, то на месте встречи никого не было. Поразмыслив, что человек может опоздать, я всё же принял решение подождать минут десять, а потом уходить. Но тут на огромной скорости ко мне подкатывает черная «Волга», оттуда выходят соответствующего вида и комплекции люди и спрашивают: «Вы к Николаю Николаевичу? Он не может прийти, садитесь, сейчас поедем к нему». И тут всё стало понятным, тем более что на заднем сиденье «Волги» был еще один человек в штатском. Первоначально мне пришла в голову мысль о бегстве, и я стал оглядываться, но бежать было некуда. Но самое интересное, что к Николаю Николаевичу они меня всё-таки свозили. Это был заведующей кафедрой не то политической экономии социализма, не то научного коммунизма Политехнического института, который провел со мной беседу. Видимо ему было поручено составить экспертное заключение: враг или не враг.

Дальше наш путь лежал в местное Управление КГБ. Меня допрашивали два следователя по принципу: один «добрый», другой «злой». Потом только я понял, что добрый следователь оказался добрым без кавычек, и нам с ним очень повезло. Его поведение не было инсценировкой, и фактически он сделал всё, чтобы нас спасти. Он достаточно вяло задавал вопросы, периодически заглядывая в лежавшую перед ним открытую папку. В тот момент меня волновало несколько вопросов: кто нас сдал, что им известно, и как мне в этом случае отвечать. Ответы на эти вопросы я не знал.

Помог мне хороший следователь, который подвинул на середину стола по направлению ко мне папку с материалами дела, отошел к окну и начал курить. Я воспринял это как приглашение. Хотя у меня и были мысли о ловушке, я не выдержал и заглянул в папку. Там моему взору предстали написанные от руки показания нашего товарища по имени Евгений.  Накануне мне стало известно, что он, оказывается, был, якобы, ранее судим, и был связан с цеховиками, а, кроме того, занимался предпринимательской деятельностью. В этот момент я вспомнил, как он предлагал использовать типографскую краску для того, чтобы напечатать этикетки цеховикам и тем самым добыть средства для дальнейшей работы. Когда я увидел его подпись, я понял, как надо себя вести. Прочитав листок дела, я посмотрел в сторону следователя и в одной из оконных створок, отражавших всё как в зеркалах, наши взгляды встретились. Соответственно, следователь всё это время внимательно наблюдал за мной. У меня этот факт сначала вызвал приступ волнения, который быстро прошёл. Дождавшись пока я сел, следователь подошел к столу и, как ни в чем не бывало, продолжил допрос. Поняв ситуация я решил больше не молчать и сказал, что это мы с Евгением решили заработать, используя шрифт, и в этом не было никакой политики. Фактически нам удалось вывернуться только по одной причине – у них не было наших первых  пробных отпечатанных листов.

После этого вскоре зашел «злой» следователь и  меня увезли на обыск, который проводили у меня дома. Когда мы приехали, то по спокойному поведению жены я понял, что все уничтожено. Но, я забыл предупредить жену про одну спрятанную банку с краской и забыл, что уничтожить ламповый передатчик жена просто физически не сможет. Однако эти улики не были мне инкрименированны.

Вернувшись в Управление КГБ, мне предложили подписать протокол, в котором, среди прочего, были мелким шрифтом прописаны фразы о том, что настоящей подписью я обязуюсь никогда больше не действовать против советской власти. Получалось, что если я это подпишу, тем самым признаюсь, что действовал против советской власти. Пришлось торговаться. «Злой» настаивал на том, чтобы я подписывал протокол без изменений или ко мне будут применены другие меры. И тут меня осенило. Я дописал от себя: «Никогда не выступал и не собираюсь выступать против советской власти», что вполне соответствовало реальности – мы были не против ни социализма, ни против Советов, но только подлинных, а не фиктивных. После этого меня вывели из кабинета и провели на улицу. Хотя я уже внутренне был готов идти в подвал и примерять арестантский наряд. Правда «хороший» следователь, который провожал меня на улицу, на прощание сказал: «Опасаться вам нечего, но перемен в своей жизни ждите».

И перемены случились. Не обошлось. Через несколько дней военный билет, который мне должны были выдать, но не отдавали, исчез полностью. С ним исчезла и моё освобождения от воинского призыва. И это не смотря на то, что у меня была уже семья и недавно родившийся ребенок, одинокая мама жила вместе с нами, а сам я обладал болезнью, не допускавшей призыв в армию – несмотря на все это,  я  через несколько дней попал в стройбат Средне-Азиатского военного Округ. Самое интересное, что среди моих сослуживцев оказалась много диссидентсвующих: религиозный активист с Западной Украины, поволжский немец, выступавший за немецкую автономию, и т.д. То есть, фактически стройбат наряду со специальными психиатрическими больницами тоже использовался как карательная мера.

В стройбате за мной как надо полагать и за всеми не надёжными тоже следили. Мы всё время были под колпаком. Я долго не мог понять, почему у меня периодически вещи оказывались перевернутыми, но ничего кроме одной рукописи не пропало. Первоначально мне казалось, что это старослужащие ищут что-то ценное. Потом меня мой старшина Гусак специально оставил в наряде и предупредил о готовящемся обыске. Последнее мое действие заключалось в организации солидарности с теми, кого избивали офицеры. За этот синдикалистский акт защиты я был отправлен  из воинской части возле г. Навои выполнять строительные работы на рудниках возле  г. Советобад, в один из самых глухих уголков Узбекской ССР.

Конечно, наша группа существенной роли не сыграла, но это были люди что называется  «от станка», которые искренне выражали свое мнение и несогласие с существовавшими тогда порядками и отношениями в обществе.
Научный альманах "Варианты". Социально-гуманитарные исследования. № 1. М., 2009, С.  83-87
                                                                          

Комментариев нет:

Отправить комментарий