четверг, 1 марта 2012 г.

Беседа И. Будрайтскиса с Г. Водолазовым


И. Будрайтскис:  С огромным интересом, уважаемый Григорий Григорьевич, прочитал Вашу статью в недавно вышедшем сборнике «Социализм-21»[1]. Вы дали ей подзаголовок «Об идейной эволюции социалиста-шестидесятника». Как я понимаю, это и о Вашей эволюции, и об эволюции Ваших друзей-единомышленников, сформировавших заметное течение в многоцветном спектре «шестидесятничества». Речь идет о течении, которое можно было бы назвать «демократическим социализмом», течении, которое для вашего поколения было неразрывно связана с критикой сталинизма и попыткой выработать антибюрократическую программу глубоких политических изменений в СССР. Течении, идеи которого Вы формулировали, пропагандировали, защищали и развивали на протяжении многих лет – начиная с книги «От Чернышевского к Плеханову (об особенностях развития социалистической мысли в России)»[2], потом была «Диалектика и революция»[3], статья «Кто виноват, что делать и какой счет?»[4] (в известном сборнике-манифесте демократической интеллигенции периода перестройки – «Иного не дано»), далее книга ельцинского времени «Дано иное»[5], наконец, современное 900-страничное «эссе» «Идеалы и идолы»[6] и вот эта, упомянутая мной статья 2009 г., подводящая некий итог идейного развития концепции «демократического социализма (или, как его еще называют, «социализма с человеческим лицом»).

Я глубоко убежден в том, что у идей, которые вы отстаиваете, есть не только прошлое, но и будущее. Мне кажется, что для молодого поколения российских социалистов изучение и понимание вашего опыта, прояснение содержания и истории вашей политико-теоретической концепции, имеют принципиальное актуальное значение. Поэтому я хотел бы задать вам несколько вопросов, которые помогли бы больше понять вашу позицию в контексте истории советских 1960-х годов.

В 1960-е гг. Р. Медведев определял себя и круг своих реальных и потенциальных единомышленников как «партийно-демократическое течение» - т.е. сторонников обновления партии, её преобразования в духе демократического социализма сверху, через точки влияния, подобные его «Политическому дневнику». Насколько вы могли себя соотнести с подобным «течением»? Или вы больше отождествляете с подобной позицией «либералов» (по вашему определению)?

Г. Водолазов: Прежде всего, хочу сказать, что Вы совершенно правы, отмечая, что концепция «демократического социализма» имела и имеет по сию пору немало сторонников. Ее, наряду со мной, придерживались многие из «шестидесятников». Поэтому в ответах на Ваши вопросы я хотел бы представить не просто свою личную позицию, но позицию именно этой, демократически-социалистической, части шестидесятнического спектра. И потому в моих ответах вместо местоимения «я» часто будет звучать «мы», как символ наших общих (моих и моих единомышленников) подходов, установок и оценок. Я постараюсь, таким образом, рассказать о нашей позиции (но, конечно, в моей интерпретации).

А теперь к Вашему первому вопросу.

Роя Александровича Медведева мы очень уважали и ценили – в первую очередь, за его самиздатовскую рукопись «К суду истории»[7]. Не скажу, что она «формировала» наше антитоталитарное, антисталинистское мировоззрение (это мировоззрение к 1960-м гг. у нас уже было прочно сформировано), но она подкрепляла и закрепляла наши идейные позиции: впервые столь полно, столь масштабно и столь осязательно было представлено огромное количество фактов и документов, ясно высвечивающих всё злодейство, всю антинародную и античеловеческую сущность сталинского режима. Привлекательно в этой книге было и то, что, критикуя сталинизм, автор никогда не переходил на позиции неприятия марксизма и социалистического идеала, что он проводил жесткий водораздел между И. Сталиным и В. Лениным, как представителями разных типов «социализма» – «казарменного», чиновно-бюрократического (у И. Сталина) и «народного» (переходящего у В. Ленина, в конце его жизни, в социализм «нэповский», то есть – демократический).

Что же касается позитивной программы Роя Александровича (долженствующей отвечать на вопрос «что делать?»), то она была нам менее известна, и потому я не могу давать ей оценку.

Если же говорить об упомянутом Вами принципе (самом по себе) – о возможности преобразовании партии и общества в духе демократического социализма «сверху», то наше отношение к нему было следующим.

Во второй половине 1950-х гг. и в самом начале 1960-х гг. мы (т.е., повторюсь, - я и мои друзья-единомышленники) придерживались той точки зрения, что демонтаж тоталитарного/авторитарного режима можно осуществить во-первых, - через организованное давление «снизу» рядовых активистов партии, и во-вторых, - через активную деятельность на различных этажах партийной иерархии (главным образом, на уровне райкомов и горкомов), тесня бюрократию и расширяя пространство деятельности для деятелей демократического типа. Тут примером для нас был герой произведений В. Овечкина[8] – секретарь сельского райкома партии Мартынов, смело и умело воевавший с «борзовщиной» (сталинско-бюрократическом стилем руководства и жизни, насаждавшимся секретарем обкома партии Борзовым и командой окружавших его подхалимов и карьеристов). Мартынов, у В. Овечкина, хотя и в трудной борьбе, но побеждал. Мы тоже готовились побеждать – обновляя партию, возвращая социализму его демократически-народное дыхание первоначальных, послеоктябрьских лет. Надежду на это давала и атмосфера, складывавшаяся в стране после ХХ съезда партии и доклада на нем Н. Хрущева о культе И. Сталина и его преступлениях.

Так что где-то до начала 1960-х гг. нас, пожалуй, можно было причислять к сторонникам «партийно-демократического» течения.

Но… Но лидеры «оттепели» оказались слишком повязаны прошлым, слишком сильно в их души и умы въелись методы сталинского времени. Да и не успели сложиться, окрепнуть и объединиться в партии влиятельные демократические силы, не успел в обществе сформироваться крепкий субъект возможных демократических преобразований.

Четыре-пять послесъездовских лет ясно показывали тщетность наших «партийно-демократических» надежд. Постепенно выяснялось, что, во-первых, «низам» недостает силы, сознательности, организованности. Получалось, что сплоченной, в масштабе района, области, республики, бюрократии противостоят герои-одиночки или малые группы честных людей, не имеющих перспектив объединиться с другими, подобными себе, группами и превратиться тем самым в серьезную общественную силу, с которой бюрократия вынуждена была бы считаться. А во-вторых, надежды на то, что в партийных органах будут появляться и множиться Мартыновы и что на верхних ступенях партийной лестницы будут расширять свое влияние искренние сторонники антисталинистской линии рушились у нас с впечатляющей быстротой. Деятельность хрущевского руководства всё больше обнаруживала свою действительную, глубинную, противоречивую суть: попытки проведения демократизации (да к тому же и в очень узких масштабах) административно-бюрократическими методами. Отсюда – множащиеся безобразия во всех сферах общественной жизни: «партийное руководство наукой» – и вновь полезли вверх авантюристы-лысенковцы; цековские наказы работникам философско-идеологического фронта – и вновь на Олимпе слегка подгримировавшиеся сталинские соколы, все эти Федосеевы-Константиновы; «управление искусством» – и чудовищная травля (на сталинско-ждановский манер) В. Дудинцева, А. Яшина, Д. Гранина, Б. Пастернака, молодых поэтов и художников, идиотские эксперименты с кукурузой, повсеместное очковтирательство с «перевыполнением» планов (авантюры партийных лидеров Рязани, Тулы и др.), лизоблюдская и бездарная книга, славословящая «нашего дорогого Никиту Сергеевича», авторы которой (во главе с А. Аджубеем) получили, конечно же, ленинскую премию… И апофеоз – расстрел рабочей демонстрации (по сути, голодного бунта) в Новочеркасске.

Какие тут возможны «Мартыновы», через какую еще «партию» тут пытаться выправлять «деформации»? Кто их в этой «партии» вообще выправлять собирается? А потом, когда в 1964-м г. к власти пришли Л. Брежнев, М. Суслов и иже с ними, - ну, тут уж о преобразованиях, о «демократических реформах» сверху мог говорить и думать только уж полный кретин. Только (в меру сил и возможностей) способствуя просвещению и организации «низовых»  сил противостояния, сил гражданского общества, только на этом пути, пришли к выводу мы, можно надеяться на какие-либо демократические подвижки.

И.Б.: В основе такой стратегии, в основе движения к демократическому социализму лежит, как я понял из Ваших статей и книг той поры, идея «самодеятельности народных масс» (о чем, в частности, Вы подробно пишете в работе «От Чернышевского к Плеханову»). Но скажите, насколько ваша ориентация на «самодеятельность народных масс», движение снизу, способное «демонтировать тоталитарный режим», соотносилась с реальным опытом подобной самоорганизации внутри советского общества? На какие живые примеры «советского гражданского общества», - или же, напротив, прецеденты массового социального протеста – Вы опирались в своем анализе?

Г.В.: Мой ответ будет одновременно и на этот, и на следующий за ним вопрос, ибо они тесно взаимосвязаны.

И.Б.: В своей книге «Идеалы и идолы» вы рассказываете о «коолективноопытничестве» и студенческом кружке, в котором вы принимали активное участие. Не могли бы вы кратко охарактеризовать это направление (и, возможно, порекомендовать какую-то литературу)?

Г.В.: Так вот, как раз коллективноопытничество (для краткости в дальнейшем будем именовать его – к/о) и является одним из впечатляющих примеров такой «низовой самодеятельности». И развивалось оно по логике развития народных, подлинно демократических движений в условиях авторитарных бюрократических структур. История его развития показывает, с какой ненавистью бюрократия авторитарных режимов стремится подавить любую общественную инициативу, идущую снизу. Ну, как же, это – покушение на ее монополию господства; ведь всякая «инициатива» должна исходить от них, небожителей бюрократических высот. Звериным политическим чутьем они ухватывают, что всякое движение, всякое шевеление в социуме, происходящее не по их воле, не с их благословения, угрожает их безраздельному господству над человеческими душами и судьбами. На примере к/о хорошо видно, как «низовая инициатива» – поначалу отнюдь не оппозиционная, не масштабная, даже просто традиционно-коммунистическая – встречая сопротивление «верхов», начинает отстаивать свое право на существование, развиваться и утверждаться в жизни. В ходе этой борьбы оно крепнет, ширится и со временем превращается в серьезное движение социального протеста, в серьезного противника бюрократического режима.

Началось к/о, внешне мало отличаясь от традиционных «рабочих починов». Во время войны, в 1942 г., на одном из военных заводов Новосибирска 25-летний слесарь Матвей Розов, движимый патриотическим желанием увеличить объемы продукции, выпускаемой для фронта, предложил своим друзьям-рабочим организовать оригинальный способ «обмена передовым опытом» - непосредственно на рабочем месте, в течение одного часа в неделю. Бригада рабочих собиралась для выработки лучшей технологии выполняемого ими производственного задания. Вся технология изготовления изделия разделялась на отдельные операции, и, при включенном секундомере, участники приступали к их выполнению. У одного рабочего быстрее и лучше получалось выполнение одной операции из технологической цепочки, у другого – другой. И вот победители в этом пооперационном соревновании получали почетное право становиться на время «учителем» других – показывая и рассказывая, как они это делают. Так, выявляя и собирая по частям, по крупицам элементы лучшего опыта, рабочие вырабатывали более эффективные способы производства и делали их достоянием всех. Их девизом (придуманным М. Розовым) стал: «Лучшее от каждого – коллективу, лучшее от коллектива – каждому!», а свой процесс обмена опытом они назвали «коллективноопытничеством» (к/о).

Эти еженедельные часовые собрания рабочих – без погонял-мастеров, без «начальства» – стали не только средством повышения квалификации каждого и производительности труда всех, но и увлекательной формой их общения – не за кружкой пива или стаканом водки, а – на главной арене их жизнедеятельности. Каждый, становясь на какое-то время учителем других, вырастал тем самым в собственных глазах и в глазах товарищей. Росло его самоуважение и чувство собственного достоинства. И если раньше они работали враздробь, каждый за себя, то теперь они сплачивались в крепкий, дружный коллектив, которому и название придумали: «бригада-школа коллективноопытничества». Они переставали быть бессловесным и бесправным «рабочим быдлом». Теперь они, в случае чего, не поодиночке противостояли нахрапистому и высокомерному клану мастеров и администраторов, чванливой профсоюзной бюрократии. Складывалось рабочее товарищество нового типа, некий вид «рабочего союза». По примеру первой, «матвеевской», бригады возникали подобные бригады в других цехах, и коллективноопытнический рабочий союз разрастался.

Вернувшись после войны в Москву, М. Розов двинул свое к/о на московские заводы, где ему довелось работать или где у него были рабочие друзья с военных времен (Завод малолитражных автомобилей, Аремкуз, ЗИС и др.). И вот тут началось: «Что это еще за какие-то «самостоятельные», «самодеятельные» бригады, рабочие объединения и союзы – вне партийных, комсомольских, профсоюзных, административно-командных ячеек? Укоротить, остановить!».

Защита своего рабочего дела, борьба с бюрократическими «окоротами» постепенно превращали М. Розова в настоящего рабочего вождя, ибо речь уже пошла не просто о тех или иных формах «обмена передовым опытом», не только о способах повышения производительности труда и квалификации рабочих, но о самом праве рабочих на самостоятельную инициативу, самоорганизацию и самостоятельные действия. «Это – наши заводы, - не уставал говорить М. Розов, - это наша, общественная собственность, это наша страна, в которой Октябрьская революция объявила трудящихся «хозяевами», и никто не сможет помешать нам реализовать это право хозяев…».

Принципы к/о поддержала молодая инженерия – стала применять их в деятельности своих конструкторских бюро, организуя обмен своим научным и конструкторским опытом по тому же самому принципу: «Лучшее от каждого – коллективу, лучшее от коллектива – каждому!».

Начали складываться и организационные структуры этого движения, всё больше перераставшего рамки «только рабочего» движения (и пополняющегося представителями интеллигенции – технической и гуманитарной). Симптоматичным был состав и «руководящей» его четверки: слесарь М. Розов, инженер Дмитрий Гафанович (член коллектива, разрабатывавшего в свое время гвардейский миномет «Катюшу»), Борис Беликов (руководитель одного из крупных строительных комбинатов) и философ Николай Арбузов (кандидат наук, которому остроумный М. Розов «присвоил» звание «доктора практических наук», дабы отличить его от праздноболтающей философской братии).

Ну, как и положено было в том политико-казарменном обществе, «самодеятельность», несанкционированная «самостоятельность» должна быть наказана. М. Розова арестовали в 1948 году. Но, блестящий народный оратор, убежденный социалист, М. Розов развернул перед чекистами такую систему аргументов в защиту «коммунистичности» осуществляемой им деятельности, что – почти немыслимое по тем временам дело! – с ним решили «не связываться». Его выпустили. Разумеется, «предупредив» и «пригрозив».

М. Розов, что тоже само собой разумеется, плевал на все эти их предупреждения и угрозы…

А в 1956 г. довелось познакомиться с М. Розовым нам, студентам факультета журналистики МГУ, и мы, что называется, «с головой» ушли в это движение. Возглавляемые М. Розовым, ходили по заводам и конструкторским бюро, пытаясь увлечь идеями к/о более продвинутые (как правило, более молодые) группы администраторов, партийцев и профсоюзников, выясняя им всё благородное, патриотическое и коммунистическое содержание коллективноопытнического дела («как же можно противиться ему, как же можно его не поддерживать!»). Обращались непосредственно к рабочим, стимулировали создание бригад-школ к/о, «пробивали» соответствующие материалы в газетах и журналах. Проводили собрания рабочих, технической и научной интеллигенции, где обсуждали наши требования к властям и фиксировали их в коллективных письмах, посылаемых в «высокие инстанции». На этих собраниях всё чаще и всё громче начинали звучать политические вопросы и требования, всё чаще заходил разговор о той политической системе, в которой нам выпало жить и действовать. И всё острей, всё критичнее становились наши речи. Я уже мечтал о превращении нашего движения в организованную общественную силу, а в перспективе – в политическую партию. И этими мечтами делился со своими молодыми друзьями-студентами. Увы, некоторые из них, как вскоре выяснилось, в свою очередь, «делились» этой информацией с нашими доблестными чекистами, которые в апреле 1958 г. и пригласили меня (о, какая честь!) в известное здание на площади Дзержинского, где довольно сурово «побеседовали» со мной (эпизод, подробно описанный мной в книге «Идеалы и идолы», в главе «От Стромынки до Лубянки»). В общем, - предупредили… На большее не сподобились – всё-таки совсем недавно ХХ съезд отгремел. Оттепель…

Месяц спустя, после лубянских предупреждений я, будучи секретарем комсомольского бюро, собрал свой курс, пригласил на собрание наших коллективноопытнических лидеров, и после всяческих речей и обсуждений мы, 170 человек, приняли решение: на предстоящей летней практике в газетах разных городов страны проведем кампанию по пропаганде и распространению идей к/о, попытаемся инициировать создание бригад-школ к/о на предприятиях, освещая их деятельность в «подведомственных» нам средствах информации, а, вернувшись, осенью, подведем итоги этой нашей деятельности.

Вы спрашивали насчет «литературы» по коллективноопытничеству. Вот освобожусь немного, разберу свои архивно-антресольные завалы – и дам Вам почитать районные, областные и некоторые центральные газеты той поры, а также наши планы-программы, повествующие о теории и практике бригад-школ к/о, об общественной деятельности и – выражаясь немного пафосно – о борьбе коллективноопытников.

Только еще одна небольшой фрагмент – из личного опыта. Мы с Владимиром Хоросом (ныне доктором наук, одним из ведущих сотрудников ИМЭМО), будучи на практике в газете «Муромский рабочий», развернули на заводах Мурома (а там есть несколько очень крупных заводов) работу по организации бригад-школ к/о, формированию рабочего коллективноопытнического актива (в основном, из молодых рабочих, с которыми нам, по причине равновозрастности, легче было общаться), и рассказывали обо всём этом в местной газете, превращая ее, согласно ленинской традиции, в коллективного агитатора, пропагандиста и организатора. Главный редактор не препятствовал этой нашей деятельности, полагая, что речь идет об очередном, официально одобряемом «рабочем почине» (информацию о котором мы привезли из Москвы). Но однажды, поздним вечером, он буквально ворвался к нам в комнату – с вытаращенными, испуганными и гневными глазами – и в ужасе запричитал: «Что вы тут нам подсунули, это ваше чертово к/о?...». Оказывается, ему позвонили из Москвы, из соответствующих органов, и как следует просветили его…

Еще добавлю, что после того, как М. Розова уволили с завода и не принимали (не пускали) ни на какой другой, он нашел способ реализовывать идеи к/о в другой сфере – в быту, по месту жительства людей. Тонкий психолог и великолепный агитатор, М. Розов сагитировал руководство одного из районных исполкомов Москвы начать многообещающий эксперимент создания «народных ремонтных дружин» по месту жительства граждан в одном из микрорайонов. С помощью работников домоуправлений составили списки жильцов домов с указанием профессий: токарь, слесарь, столяр, врач, учитель музыки, артист, преподаватель иностранных языков… И по принципу к/о начали организовывать «обмен услугами» – минуя деньги и бюрократию. Договорились: каждый житель в течение 4-х часов в месяц отработает по своей специальности в своем микрорайоне. На общественных началах, но … не «бесплатно». Слесари, электрики выполнят хозяйственные заявки соседей, врачи, в свою очередь, – придут на помощь заболевшим, учителя помогут отстающим детишкам, артисты организуют вечера достойного отдыха и т.п. И, конечно, М. Розов и тут дал свой лозунг-девиз: «За услугу – десять услуг!» и имя новой инициативе: «ремдружинничество». И ремдружинники, и коллективноопытники уже начали договариваться о своих кандидатурах в местные советы, которые способствовали бы закреплению и развитию их, такого полезного для простых людей дела.

И снова – в который раз – с высших номенклатурных этажей: «окоротить!», «остановить!», «разобраться!», «привлечь!»…

Остановлюсь. Не буду описывать дальнейшие судьбы этих и родственных им инициатив. Это тема – для книги, а не для сравнительно короткого интервью.

И.Б.: В своей статье вы даете определение «новой формации» - специфической российской формы модернизации, порожденной революцией. Расскажите о том, как вы пришли к этому пониманию, какая литература в этом отношении оказала на вас влияние в 1960-1970-е гг.? Были ли вы знакомы и как относились к работам М. Джиласа? Какого рода дискуссии о природе советского общества были в вашем окружении, и на какие традиции в марксистской мысли они опирались (например, теория «деформированного рабочего государства» Л. Троцкого, теории «государственного капитализма» и «бюрократического коллективизма» в СССР, разработки еврокоммунистов и т.д.)?

Г.В.: Да, если обозначить центральную идею, к которой я постепенно шел с середины 1950-х гг. по середину 1970-х гг. (и не отказался от нее впоследствии), то это будут тезисы:

- о «не-социализме» СССР

- о том, что в Советском Союзе сформировалась новая общественная формация – не-социалистического (и не-капиталистического) типа; формация социально-антагонистическая (но со специфическим типом антагонизмов,  отличных от тех, что знала мировая история); формация, появление которой не удалось предсказать ни классикам научного социализма, ни представителям каких-либо других научных школ; формация, которая решала (а отчасти и решила) ряд важных, стоявших перед обществом, социально-экономических задач, но в рамках развивавшихся, расширявшихся и углублявшихся внутренних социальных антагонизмов, порождая тем самым острейшие социальные противоречия, снятие, разрешение которых оказывалось возможным только в лоне коренных общественно-политических преобразований, совокупность которых можно обозначить как «народная, демократическая революция» – не обязательно, впрочем, вооруженная.

В статьях конца 1950-х - начала 1960-х гг. мою позицию относительно существующей в стране социально-политической системы можно сформулировать так: в Советском Союзе – социализм, но с очень глубокими и обширными деформациями. В основе же всех деформаций разрастающаяся система бюрократического правления, усиливающееся господство бюрократии: тесно сплоченная бюрократия, преследуя свои клановые, групповые, корпоративные интересы, теснит советскую власть, узурпирует власть народа.

Потом, во второй половине 1960-х гг., в статьях в «Новом мире» и книге «От Чернышевского к Плеханову» будет поставлен (в завуалированной, но весьма прозрачной для читателя-друга форме) вопрос о принципиально новой антагонистической формации, возникшей в СССР под ложным именем «социализма».

Разговор о «новой формации» начинается там с того, что снимается прежний тезис о неких «деформациях», присущих принципиально здоровому-де социалистическому «телу». Ни о каком принципиальном «здоровье» здесь уже речь не идет. Здесь – абсолютное неприятие системы эпохи сталинизма. Правда, развернутой характеристики социально-политической сущности этой системы (составляющей ядро «новой формации») здесь еще нет. Нет здесь и того, что требует классический научный анализ (продемонстрированный, например, К. Марксом и Ф. Энгельсом в их знаменитом «Манифесте» – при анализе буржуазной формации), а именно – выяснение тех задач развития, которые объективно стоят перед обществом и которые вынуждена была решать эта система. Не прописаны в деталях и подробностях причины возникновения подобной формации, не названы те социальные силы, которые стимулировали ее становление и на которые она опирается.

И всё же в книге «От Чернышевского к Плеханову» отчетливо  зафиксировано: В СССР – не «социализм с деформациями», а – «не-социализм», особое социальное устройство не-социалистического (и не-капиталистического) типа, в котором экономическая и политическая власть, собственность на средства производства принадлежат сословию государственных чиновников, бюрократии, а народ – их наемный (и, добавим, бесправный, не имеющий серьезного влияния на социальную и политическую жизнь) работник. И вырастает эта система из особенностей русского социального развития, при катализирующем воздействии на него родившихся на почве Запада социалистических идей, вырастает из стремления построить на российской – не подготовленной для социализма – почве социалистический идеал (обрисованный, повторяю, западными мыслителями).

Вы называете ряд теоретических концепций и спрашиваете об их возможном влиянии на возникновение идеи «новой формации». Должен Вам сказать, что ни Милован Джилас, ни Лев Давидович Троцкий не причастны к вышеназванной идее. Всю ответственность за выдвижение этой идеи, ее разработку, за выяснение ее соотношения с марксистской информационной концепцией я должен взять целиком и полностью на себя. И честно говоря, не знаю, высказывался ли кто-либо еще подобным образом.

С работами М. Джиласа в 1960-1970-е гг. я, отгороженный железным занавесом от мировой научной мысли, познакомиться просто не мог. Да, встречались в доступной мне литературе какие-то неясные упоминания о джиласовской концепции «нового политического класса». И эта его идея вызывала у меня сочувственный отклик. Но крайне смутно в читаемой мной литературе изложенная, да еще искажаемая критическим пафосом советских идеологических бойцов, она серьезного влияния на мои искания оказать не могла.

Ко Льву Давидовичу тоже невозможно было по-настоящему пробиться. Читали урывками, что называется, «из-под полы». Иногда кое-что из его работ удавалось выцарапать в спецхране Библиотеки им. Ленина. Посему ясного и полного («адекватного») представления о его концепции не было. Но, помню, смущало какая-то нестыковка его абсолютно непримиримой критики сталинщины с утверждением, что, тем не менее, СССР является «рабочим государством» (хотя и с «деформациями»). По-видимому, Льву Давидовичу было психологически трудно признать поражение того дела, которое они с Владимиром Ильичом начали в Октябре 1917 г.: достаточно-де устранить «деформации» – и вновь явится миру замечательное «рабочее государство». Я же с идеей «деформаций» к середине 1960-х гг. расстался полностью и окончательно.

Теперь – об упомянутой Вами теории «государственного капитализма». Да, я знаю, есть теоретики, пытающиеся представить советско-сталинский строй некой разновидностью «государственного капитализма». Вообще-то сходство с капитализмом тут немалое: и собственность частная (корпоративно-бюрократическая), и рабочий остается наемным работником («наемным рабом» государства). И отчуждение сохраняется, и эксплуатация. Всё так. И всё же это – особая система, особая формация, хотя и родственная капитализму, но далеко с ним не совпадающая; и по-настоящему она может быть понята не через призму капитализма (тогда мы упустим многие важные ее особенности), а без всяких призм – через нее саму.

Так вот, как известно, мотивы деятельности капиталистов определяются производством прибыли, прибавочной стоимости. Капитализм, стало быть, в первую очередь, экономическая формация. Между прочим, этот мотив получения прибыли обусловливает существование черт прогресса в буржуазном обществе: развитие экономики, производительных сил общества – через экономическую конкуренцию, рынок, открытие новых технических возможностей, развитие научного знания (хотя, конечно, - и очень противоречивой форме, которая служит источником всевозможных катаклизмов и кризисов – вплоть до кризисов всеобщих, всемирных, катастрофических).

Бюрократ же (госчиновник «советского» государства) – не экономический субъект, не субъект экономики; его не волнует экономическая прибыль, «прибавочная стоимость», ибо это не его прибыль, не его прибавочная стоимость, он не может ее непосредственно себе присвоить. Там, на Западе, всё ясно, просто и прозрачно: разделение произведенного общественного продукта – по капиталу. Здесь же у чиновника никакого «капитала» нет; у него мотивы и стимулы деятельности – иные и система распределения – иная, и взаимоотношения с работником – другие.

Здесь всем распоряжается, можно сказать, «акционерное общество» бюрократии. Что здесь является «акцией», в соответствии с которой чиновник получает свои дивиденды? Не частный капитал, а – занимаемое им КРЕСЛО в чиновной иерархии. Движение по чиновничьей лестнице, из одного кресла в другое – вот стимул деятельности бюрократа. И тут – целая, тщательно отлаженная, система: к каждому «креслу» привязаны определенные жизненные блага и жизненные возможности. И – определенные механизмы и средства движения по этой лестнице – то, что потом сложится в систему «номенклатуры». Тут свои, специфические правила, законы, моральные императивы, объективные и субъективные возможности. Ты движешься по этой лестнице, только если свято блюдешь все эти законы и правила.

Вот некоторые из них. Ты должен иметь несколько властных мандатов на занимаемое тобой кресло: ты должен быть членом партии; она может называться «коммунистической», «социалистической», «народной» и т.п., но на деле это партия бюрократии (это её «орден»), причем ты должен быть не просто «членом партии» (таких, внизу, бесправных и безгласных «членов» может быть много, они служат фоном, пьедесталом для таких, как ты), но – членом «партийной номенклатуры», этого сравнительно немногочисленного (по сравнению со всем населением и даже по сравнению с количеством всех членов партии) сословия. Внутри номенклатуры – свои этажи, свои ступени: номенклатура районного масштаба, областного, республиканского, всесоюзного. Ты должен быть абсолютно лояльным этой своей организации, предан ей душой и телом. Решения этой твоей организации, твоего «акционерно-бюрократического» сообщества, идущие, конечно же, только сверху вниз, должны быть тобой безусловно и беспрекословно исполняемы. Ты не сопоставляешь эти решения с потребностями жизни страны, с интересами людей твоего общества, ты – всего лишь исполнитель начальственной воли. Правда, ты можешь быть виртуозом исполнительства – всё предписанное исполнять четко, быстро и даже - с энтузиазмом, не подвергая ни малейшему сомнению содержания спускаемых тебе предписаний. Тебе сказали: есть «враги народа», их много, их надо «разоблачать», кое-кого расстреливать, а большую часть отправлять за колючую проволоку – в каменоломни Воркуты или на сибирский лесоповал. Вот и виртуозничай: находи «врагов», не найдешь – создавай их сам, выколачивай из них «признания», но не примитивно, не дубово, проявляй при этом особого типа «мастерство» – дабы вышестоящие не натыкались на создаваемые твоей деятельностью проблемы. Для начальства ты должен быть беспроблемным – тогда и пойдешь в гору, тогда и будешь получать свой «законный» пай от общего бюрократического пирога – размером, в соответствии с высотой занимаемого тобой КРЕСЛА.

Имей также в виду, что твое движение по карьерной лестнице зависит не только от твоей преданности генеральной линии «акционерно-бюрократического сословия», но, главным образом, - от благорасположения твоего ближайшего и непосредственного начальника. То, что «внизу»,  все эти «люди», «народ», «гражданское общество»,  для тебя ничто, «фу-фу», как любил выражаться один из гоголевских героев. Их мнения, их к тебе и твоим соратникам отношение – это ерунда, пустяки, не стоящие внимания. От них твое положение совершенно не зависит. Главное, повторим, - расположение начальства.

Народнический публицист ХIХ в. Н. Михайловский метко заметил: «Русская бюрократия, если смотреть на нее снизу вверх – восходящая лестница бар, если сверху вниз – нисходящая лестница лакеев».

И что касается оценки этой системы и ее политического режима («диктатуры номенклатуры»), то я  без колебаний и сомнений оцениваю их абсолютно негативно – как реакционное явление, со всех сторон и во всех отношениях. При этом считаю важным и необходимым делом ответить на один часто, в этом контексте, задаваемый – вполне порядочными людьми – вопрос: как совместить эту абсолютно негативную оценку сталинского режима с тем, что при этом режиме страна решала и, в общем-то, решила масштабную историческую задачу – задачу модернизации и индустриализации России (в соответствии с известным афоризмом У. Черчилля, насчет того, что И. Сталин принял Россию с сохой, а оставил ее с атомным оружием).

Здесь, на мой взгляд, совершенно не приемлем весьма распространенный ответ такого типа – что-де сталинский режим не был какой-то абсолютно черной «дырой»; он был, с одной стороны, конечно злодейским, но, с другой стороны, - не лишенным и позитивных, прогрессивных черт; не надо-де всё мазать одной черной краской. И сегодня, в соответствии с этой точкой зрения, эти «светлые» краски сталинизма все шире, все капитальнее заполняют полки книжных магазинов, все полноводнее разливаются по пространству телевизионных экранов.
                            
Меня, повторяю, не устраивает такое «совмещение», не устраивает формула: «с одной стороны», «с другой стороны». Мне представляется очень удачной, очень эвристичной другая формула – предложенная, при характеристике сути бонапартистских режимов, Ф. Энгельсом. Так, анализируя деятельность бонапартистских режимов (режимов отвратительных, но при которых тем не менее решались крупные общенациональные задачи), Ф. Энгельс писал: это – «реакционная форма выполнения исторически прогрессивной работы». Замечательное и глубокое определение. Здесь отнюдь не отрицается, не перечеркивается тот факт, что определенная исторически-прогрессивная работа была страной и обществом выполнена. Но вместе с тем подчеркивается, что порождена, что инициирована эта работа не усилиями бонапартистских режимов, а глубинными потребностями общества (в сфере развития культуры, техники, образования и т.п.), необходимостью реализовать эти потребности – во избежание катастрофических для социума данной страны последствий. Потребность в модернизации порождалась глубинными интересами общественного бытия, и задачи модернизации так или иначе решались – независимо от того, какой режим утвердился в той или другой стране.

Так, процесс модернизации шел в России при разных режимах – со второй половины ХIХ в. (отмена крепостного права, промышленная революция, первоначальное накопление, далее – реформы С. Витте, П. Столыпина, экономический бум, породивший концерны, синдикаты, крупные монополии, - накануне 1-й мировой войны…). Более того, - сами революции 1905-07 годов, Февральская и Октябрьская (1917 г.) были порождены, во многом, потребностями медленно и «криво» шедшей при царизме модернизации. И, естественно процесс этот не мог - так или иначе – не продолжаться в Советской России – при В. Ленине, И. Сталине, Н. Хрущеве, Л. Брежневе…

Между прочим, в разном политическом оформлении шел процесс модернизации и в странах Запада – и в рамках капитализма (с разной степенью демократичности), и в рамках авторитарно-диктаторских режимов (салазаровско-франкистского типа), и рамках итальянского фашизма и немецкого национал-социализма. Всё человечество – раньше или позже, с большей или меньшей скоростью – обречено было шествовать через это историческое поле модерна. А политические формы в разных странах были лишь более или менее адекватны этому неизбежному и неостановимому процессу.

Политическая форма сталинизма – террористическая диктатура номенклатуры – была одной из форм, при которой осуществлялся этот процесс, но которая – и это главное для понимания сути дела! – его сужала, деформировала и калечила. И деформировала его так и настолько, что, в конечном счете, результаты этой (сталинистской) формы модернизации оказались РАЗРУШИТЕЛЬНЫМИ для страны. Ситуация глубокой стагнации 1970-х гг., экономический обвал 1980-1990-х гг., наконец, сам распад страны – и были неизбежным следствием не только деятельности политиков 1980-1990-х гг., но и сталинско-номенклатурной формы модернизации. Вот почему я и оцениваю сталинский (и его чуть более смягченный вариант – брежневский) режим не как «негативный, с одной стороны, и позитивный – с другой», а как РЕАКЦИОННУЮ форму выполняемой страной и ее народом исторически-прогрессивной работы, форму – негативную и реакционную СО ВСЕХ СТОРОН И ВО ВСЕХ ОТНОШЕНИЯХ.

Такая вот эта «новая формация», сложившаяся в России к 1930-м гг. ХХ в. и просуществовавшая до середины 1980-х годов.

А затем? Что же случилось затем с «номенклатурной диктатурой»? А затем, в ходе «перестройки» 1980-х гг., реформ 1990-х гг. и «стратегии вертикали» первого десятилетия ХХI в., она никуда не исчезла, она просто перевернулась на другой бок – сохранив свое господство под вывеской «демократии» («номенклатурной», по моей характеристике, демократии). И так же, как «номенклатурный социализм» не был социализмом, так и «номенклатурная демократия» с действительной демократией не имеет ничего общего, она сохраняет суть прежнего режима: господство бюрократии (номенклатуры) в несколько измененной форме – некоторое подобие «демократии» (да и то – постоянно сужаемой) для различных фракций номенклатуры и «диктатура номенклатуры» – для гражданского общества.

И.Б.: Ваше отношение к диссидентам как общности и связанной с ней системе ценностей, которые формируются во второй половине 1960-х гг.? Как вы воспринимали публичные выступления правозащитников, их программные документы?

Г.В.: К «диссидентам», как и ко многим другим формам противостояния гражданского общества авторитарно-бюрократическим институтам, тоталитарной системе и сталинистскому типу политической культуры, отношение было, естественно, сугубо положительное.

Назову некоторые из этих «форм противостояния» – дабы у современного читателя сложилось более адекватное представление о характере и масштабах оппозиции авторитарно-бюрократическому режиму.

Это, например, деятельность журнала «Новый мир» (периода редакторства А. Твардовского), вокруг которого в 1960-е гг. группировались демократы той поры – писатели (называю первые приходящие на ум имена: А. Солженицын, В. Войнович, В. Некрасов, Г. Владимов, В. Сёмин …), философы, литературные критики, публицисты (В. Лакшин, И. Виноградов, Ю. Буртин, И. Дедков, М. Лифшиц, И. Сац, А. Марьямов, М. Хитров), десятки виднейших интеллектуалов и тысячи подписчиков и читателей, разделяющих общую направленность журнала. Преследуемый властями, кромсаемый партийно-гебистской цензурой, травимый сталинцами и брежневцами из журналов «Октябрь» и «Молодая гвардия» (не стеснявшихся публично называть его «внутренней эмиграцией» и «нравственным подпольем»), он был, пожалуй, главной силой, главным центром демократии того времени. Можно говорить даже о существовании своеобразной «партии Нового Мира». И, конечно, мы, молодые аспиранты и университетские преподаватели, с большим энтузиазмом шли в эту «партию»: печатались в этом журнале, распространяли и пропагандировали его материалы, вступали в публичные, острые (небезопасные для нас, нередко кончавшиеся суровыми административными и партийными наказаниями) идейные схватки с его гонителями.

Был Институт философии на Волхонке – настоящий остров интеллектуальной свободы тех лет (с Э. Ильенковым, Г. Батищевым, А. Зиновьевым, Э. Соловьевым, Ю. Бородаем, А. Огурцовым, Н. Мотрошиловой). Знаменитые интеллектуальные оазисы в ИМРД и ИМЭМО (с Е. Плимаком, Ю. Карякиным, И. Пантиным, Г. Дилигенским, С. Холодковским. Гефтеровский семинар в Институте истории, знаменитый своими участниками и их глубокими, яркими и вольными речами – пока не всполошился бдительный (и злобный) идеологический отдел Московского горкома партии (во главе с презираемым нами всеми В. Ягодкиным), пока не разогнал он этот семинар, не рассыпал подготовленную к выходу в свет книгу дискуссий этого замечательного сообщества, пока не вышвырнули из Института выдающегося, ученого, человека и гражданина Михаила Яковлевича Гефтера, вскоре демонстративно вернувшего партии свой партбилет. А славная когорта «новых народников», «деревенщиков» – литераторов, пишущих на сельские темы (В. Овечкин, Е. Дорош, Б. Можаев, В. Шукшин, В. Тендряков, Г. Троепольский)! А Институт социологии (с Ю. Левадой, Л. Карпинским, Б. Грушиным)! А талантливая поэтическая вольница (Д. Самойлов, Е. Евтушенко, Б. Ахмадуллина, Р. Рождественский, Н. Коржавин, А. Вознесенский). А геройский театральный «редут»: «Современник», «Таганка», БДТ, студенческий театр МГУ! Социалисты-рыночники (Г. Лисичкин, О. Лацис, А Волков, Т. Заславская). «Бардовская песня» (массовое движение, «возглавляемое» Б. Окуджавой). Песни-стихи В. Высоцкого и миллионы слушающих и рукоплещущих ему людей. Университетские и институтские кафедры, где молодые преподаватели давали сотням и тысячам своих учеников-студентов Уроки творчества, нравственности и свободы. Масса больших и малых студенческих (вообще – молодежных) кружков, примыкавших к той или другой «структуре» демократического движения. Важной частью этого общего демократического потока была деятельность правозащитников, людей кристальной честности и беззаветной смелости.

В общем, это было мощное (пусть жестко организационно не оформленное – и, может быть, в этом была его своеобразная сила) движение Протеста против того образа жизни и образа мышления, которые с помощью всевозможных репрессий навязывались людям существовавшим тогда политическим режимом.

Мы хорошо представляем себе роль и значение того великого интеллектуального движения, которое получило название Французского Просвещения и которое явилось предтечей знаменитых социально-революционных преобразований в конце XVIII века. Думаю, что у нас во второй половине ХХ столетия было свое Просвещение, не менее содержательное, не менее значимое и не менее масштабное, чем Просвещение во Франции. Именно эта волна русского демократического и гуманистического Просвещения  нанесла первый мощный удар авторитарно-тоталитарным структурам нашей страны в конце столетия. Говорю – «первый», потому что от одного удара эти структуры не рассыпаются. Уверен, будет еще и «второй», и «третий»…

Добавлю, пожалуй, еще вот что. Думаю, еще по-настоящему не описано всё многообразие форм и потоков российского Просвещения, до конца не осмыслены его масштабы, не понято в полной мере его историческое значение. Я, ведь, назвал только некоторые из этих форм, из этих потоков, я едва коснулся только некоторых форм рабочих, социальных и интеллектуальных движений. Я назвал только некоторые, первые пришедшие на память имена их участников. Давайте обратимся ко всем, кто – с большей или меньшей активностью, независимо от «арены» деятельности (всесоюзной, всероссийской, областной, районной, сельской…) – так или иначе – участвовал (а, может, и продолжает участвовать) в каких-либо формах социальной активности: пусть напишут свои воспоминания. Давайте соберем возможно более полную информацию и о современных гражданских инициативах,  организациях и структурах. И когда, и если нам удастся собрать всё это, мы, я уверен, увидим, что не «спят», не «дремлют» граждане нашей страны, мы, я уверен, увидим, что в России на самом деле был и есть Народ, а не какое-то там «население» (как не без претензий на остроумие, провозглашают иные «аналитики»). Мы, я уверен, ясно увидим, что в России всегда было и есть нормальное, активное, полное демократических и гуманистических потенций Гражданское Общество.
  
А теперь возвращаюсь к Вашему вопросу – как мы все относились друг к другу? У каждого из нас  были свои, «родственные», ниши, свое пространство деятельности, свой ближайший круг единомышленников. Но все мы – лучше или хуже – знали друг друга, поддерживали друг друга и помогали друг другу всеми возможными способами. И в массе своей уважали выбор типа деятельности и борьбы, ведшейся разными группами общедемократического потока, не навязывая свой тип деятельности другим, не считая его «наиболее значимым» и «единственно достойным».

Но, многие демократические деятели и группы, будучи солидарны в вопросах противостояния авторитарному режиму, нередко и подчас просто капитально расходились в понимании причин возникновения этого режима в нашей стране, в способах борьбы с ним, в социально-политических целях, к которым следует стремиться в будущем. И дискуссии по этим вопросам на наших знаменитых «кухнях» шли нешуточные. Мне и моим друзьям были ближе те, кто был не просто «демократом», но демократом, так сказать, социалистической ориентации. Мы не могли близко сойтись с теми, кто отождествлял социалистический идеал с «реальным» (т.е. – тоталитарным) «социализмом», кто ставил за одни скобки, уравнивал в «злодействе» почитаемого нами В. Ленина и презираемого И. Сталина, кто высокомерно и презрительно (но без знания дела) отзывался о К. Марксе (называя марксизм «преступной теорией», а то и «социальным расизмом»), кто свысока подсмеивался над идеей «социализма с человеческим лицом» («разве крокодил может быть с человеческим лицом?», - не без претензий на саркастическое остроумие вопрошали они).

Нам не были близки и те, кто стремился искать союзников в зарубежных коридорах власти. Мы считали, что главный адрес всех наших обращений -  наши соотечественники, наш народ. И если уж искать союзников за рубежом, то только «внизу», только внутри гражданского общества, формируя интернациональную демократическую общность – через головы правителей и правящих бюрократических каст, своих и чужих.

Но полемизируя с нашими друзьями-оппонентами, мы оставались хотя и социалистами, но социалистами-демократами, исповедующими известный принцип Вольтера: «Я не согласен с Вами, но готов отдать жизнь за Ваше право публично высказывать свою точку зрения».

Добавлю к этому, что для правящей бюрократии эти наши идейные различия (которым мы придавали большое значение) не играли никакой роли, и она бдительно следила за всеми нами, собирая  и накапливая до критической массы политический компромат.

«Вскоре после поражения путчистов, - свидетельствует, например, В. Шейнис, - постановлением Президиума Верховного Совета России в октябре 1991 г. была образована комиссия «по организации передачи-приёма архивов КПСС и КГБ СССР на государственное хранение и их использованию». В состав комиссии вошли 34 человека, в том числе 23 народных депутата СССР и РСФСР, руководители государственных и ведомственных архивов, известные историки. Председателем комиссии был назначен советник президента Д. Волкогонов, его заместителем – председатель Комитета по делам архивов при российском правительстве Р. Пихоя. В эту комиссию вместе с другими депутатами был включён и я… После отмены статей УК, каравших за «антисоветскую агитацию», В. Крючков (глава КГБ) издал ещё один приказ, призванный замести следы текущей преступной деятельности его ведомства, - № 00150 от 24 ноября 1990 г. Теперь уже уничтожению подлежали дела оперативного наблюдения и разработки с «антисоветской окраской»… У меня  в руках оказался обширный список лиц, в том числе известных учёных и литераторов, которых наше государство подвергло бесстыдной слежке. Некоторые (далеко не все) имена я успел переписать и считаю нелишним воспроизвести их здесь. Были уничтожены дела на следующих лиц: Г. Батищев (2 тома), Г. Владимов (48 т.), Г. Водолазов (3 т.), В. Войнович (10 т.), Ю. Даниель (7 т.), Л. Копелев (21 т.), Б. Можаев (1 т.), А. Некрич, Л. Седов (3 т.), С. Семанов (11 т.), В. Турчин (18 т.), Я. Этингер (1 т.)… Видимо, работа по заметанию следов производилась выборочно, до некоторых дел к концу 1991 г. руки не дошли. Их героями были Л. Баткин (1 т.), Л. Богораз (8 т.),  М. Бернштам (4 т.), М. Гефтер (6 т.), Л. Гордон (1 т.), Б. Грушин (1 т.), В. Дудинцев (1 т.), Н. Мандель (Коржавин) (1 т.), Ф. Светов (17 т.), Ю. Сенокосов (3 т.)».

Вот так – в один ряд, через запятую, - либералы и социалисты, консерваторы и социал-демократы, западники и славянофилы, но все – с «антисоветской (правильнее было бы сказать – с антитоталитарной) окраской».

Противостояние общему противнику, несмотря на разногласия, крепко объединяло всех нас…

И.Б.: Как вы могли бы определить социального адресата своих статей и книг в 1960-70-е гг. (и, прежде всего, «От Чернышевского к Плеханову») - тогда и сегодня?

Г.В.: Знаете, я как-то не слишком задумывался об «адресате», когда писал свою книгу. Но если ретроспективно помыслить на сей счет, то, по-видимому, дело обстояло так.

Прежде всего я писал для себя. Себе хотел я выяснить, что и почему произошло в нашей стране. А потом уже – делиться своими изысканиями с близкими и дальними друзьями, со всеми для которых демократия, гуманизм, свобода, социальное равенство – не просто слова. Можно сказать и так, что «социальным адресатом» книги было описанное мной демократическое движение во всех его ипостасях и ответвлениях. Замечу, что мой «Чернышевский» (тиражом по тем временам небольшим, а по нынешним, можно сказать, более чем приличным – 5 тысяч экземпляров) разошелся-разлетелся буквально в 5-6 дней (и цены на книги тогда были божескими, и информация о «любопытных» книгах распространялась в наших кругах молниеносно).

Я же понес ее, в первую очередь, в «Новый мир». И зачитывал там В. Лакшину, И. Виноградову, Ю. Буртину прежде всего страницы, посвященные умению Чернышевского и Добролюбова превращать свой журнал в центр не просто либерально-оппозиционной, но революционной партии. Очень уж мне хотелось (в порыве молодого и, может быть, немного наивного экстремизма), чтобы «Новый мир» поднялся на уровень герценовского «Колокола» и «Современника» Чернышевского.

И еще один адресат – мои замечательные МГУшные студенты. Идеи книги наполняли мои лекции  (до 400 человек приходило!), семинарские занятия, заседания создававшихся мною студенческих кружков.

И.Б.: Очень часто от бывших советских диссидентов можно слышать, что подавление Пражской весны окончательно похоронило для них «иллюзии возможности социализма с человеческим лицом». Конечно, подобные утверждения содержат в себе глубокое внутреннее противоречие – ведь чехословацкие реформы были прерваны в самом начале почувствовавшими серьезную опасность своему господству бюрократическими элитам-членов  стран Организации Варшавского договора, что само по себе является показателем  их колоссального нереализованного потенциала. Тем не менее, именно после 1968 г. начинается сдвиг вправо в настроениях части восточноевропейской и советской интеллигенции, и прежде всего, внутри диссидентской среды. Чем это было обусловлено, с Вашей точки зрения?

Г.В.: Главный удар по социалистической идее всегда наносили не столько ее прямые враги, сколько ее «друзья» - от И. Джугашвили до Пол Пота, те, кто под именем «социализма» устанавливал кровавые антинародные диктатуры и тем вызывал у громадного числа простых, честных (но не слишком искушенных в теоретических и идеологических тонкостях) людей отвращение к социализму вообще.

Из категории таких «друзей» социализма – брежневское руководство. Жестоким, беспардонным подавлением Пражской весны, наглым вытаптыванием едва проклюнувшихся в Чехословакии ростков демократического социализма оно привело в стан ненавистников социализма новые тысячи людей из нового поколения.

Не будем, однако, отчаиваться, будем следовать совету Б. Спинозы:  «Не плакать, не смеяться, а объяснять!». Будем объяснять, как возникло в истории чудовищное извращение гуманистически (по природе своей) принципов социализма. Будем объяснять, что история Пражской весны – это не только история ее подавления, но и история, демонстрирующая реальную возможность демократического социализма в современных развитых странах, реальную возможность сплочения нации вокруг этой идеи. Конечно, после сталинского террора, после Колымы и Магаданов, после Праги и Афганистана, после ждановско-сусловских интеллектуальных расправ, после андроповских психушек эти объяснения буду даваться очень трудно. Но все же: трудное не есть невозможное. Не так ли?

А в заключение – немного лирической ностальгии. Небольшая заметочка, недавно написанная для «Исторического клуба» «Известий». «Герои» ее – слегка постаревшие, но сохраняющие запал былых лет шестидесятники, кстати, обменивающиеся мнениями по вопросу, который Вы задали. Может, эта живая картинка из их жизни, характер и тип их общения расскажут о них больше, чем пространное теоретическое интервью…    

Исторический клуб «Известий», 2009 год

В эпистолярном жанре…

Когда-то – в далеком уже, ХIХ в. – этот жанр был доминирующим в общении отечественной интеллигенции. В 30-томном собрании сочинений И. Тургенева более половины томов – письма! Неподцензурный, свободный обмен мыслями, чувствами, впечатлениями – ну, естественно, пока не сунет свой нос в частную переписку бдительное Третье Отделение, и всё же…

Потом – во второй половине ХХ в. – телефон и тотальная слежка чекистов практически упразднят эту форму общения.

И вот – отрицание отрицания! – интернет, электронная почта вновь возродят эпистолярную «гласность».

Григорий Водолазов (известинец «аджубеевского призыва», а ныне доктор философии) читает недавно вышедшую книгу Леонида Шинкарева (журналиста с 35-летним известинским стажем) «Я это всё почти забыл. Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году[9], потом включает компьютер… и:

«Дорогой Леня! Вот и я уже активно рекламирую твою книгу.

Только что говорил по телефону с Сашей Волковым[10]. Как водится между русскими интеллигентами, в течение полутора телефонных часов обсудили мы с ним все мировые (и отечественные) проблемы. Похаяли, кого следует хаять, и попечалились в меру: что-то не светлеют наши горизонты… Правда, я, как более молодой (и потому менее обремененный грустным жизненным опытом – многознание, ведь известно, - юдоль печали), старался быть чуть более (по сравнению с Сашей) оптимистичным, и этим скромненьким оптимизмом и Сашу немного взбодрить и себя укрепить.

Вот и твоя книга… Закрываешь последнюю страницу – и такая грусть-тоска наваливается… Сколько погребенных надежд, сколько исканий, сколько разочарований и страданий выпало на долю описываемого тобой поколения. И всё это – бесследственно? Всё это – «напрасно, зазря»? Чтобы всё это закончилось той девицей из отдела культуры: «А кто это такие, все эти ваши Ганзелки, Дубчеки, Гаеки…?»? И ушли в небытие, провалились в песок времен Твардовский, Лен, Отто, Дедков (да и та «семерка» с Лобного места)…?

М-да, настроеньице… Как это Герцен писал в «Письмах старому товарищу» (то-бишь Бакунину): вот-де и подходит к последнему рубежу жизнь – с декабристами, Станкевичем, Белинским, Бакуниным, Полярной звездой, Колоколом, - и по-прежнему всемогуще Третье отделение, и свирепствует цензура, и бесправен народ и т.д. и т.д.

Но после минут (или м.б. – часов) печали после твоей книги – начинают в душе и уме потихоньку звучать и другие мотивы – более теплого, светлого содержания. Всё-таки, черт побери, не совсем всё это (от Герцена до Ганзелки и Шинкарева) было впустую, не совсем бесследно, не совсем «напрасно». Всё-таки накапливается потихоньку эта масса идей гуманизма, человеческого тепла и сердечности, высоких стремлений. Всё-таки тлеет, горит этот костерок – не так, правда, ярко, не так согревающе (как хотелось бы), и всё-таки приходят на его огонек один, другой, третий человек, и подбрасывают в него дровишки… Вот так я вещал слегка загрустившему Саше.

Много о чем есть смысл подумать и поговорить в связи с твоей книгой. Саша и предлагает навестить его (когда он через некоторое время вернется от дочки в свою осиротевшую – после кончины супруги – квартиру) – и, обогатив нашу компанию профессором Ю.А. Красиным[11], повспоминать Былое, расцветив его, по возможности, своими Думами.

Только еще пара слов – общих впечатлений от твоего сочинения.

Тебе удалась вещь уникальная: написать Историю… с человеческим лицом! Историю не как движение исторических закономерностей, масс, классов (в котором неразличимы ни человеческие индивиды, ни человеческие лица) – как то у нас принято было писать. И, с другой стороны, - не как сумму занимательных биографий и судеб отдельных людей – где почти не просматривается Логика исторического дальнодействия. У тебя получилась Большая История, с ее тектоническими сдвигами, но воплощенная в людях (в их замыслах, переживаниях, в светлых надеждах и черных жестокостях, злодействах, солнечных успехах и рвущих душу разочарованиях) – от Брежневых, Шелестов, Гусаков, Биляков до потрясающей красоты персонажей Пражской Весны. Это органическое переплетение в твоей книге всемирно-исторического и личностно-индивидуального – это то, что будет порождать сильнейшее интеллектуальное и эмоционально-нравственное воздействие на читателя (во всяком случае, я это испытал на себе).

И еще одна особенность твоего сочинения, которую я очень ценю. Тебе удалось показать всю интеллектуальную и нравственную неоднозначность массового сознания, сознания людей, оказавшихся по разные стороны баррикад. Ты сумел сохранить ту степень спокойствия и объективности, так необходимую для осуществления справедливого нравственного и интеллектуального суда. Тут очень легко поддаться крайним эмоциям. Ведь ненависть к тем, кто послал танки в Прагу, кто давал идеологическое обеспечение этой подлой, это преступной акции, у всякого нормального человека столь велика и столь естественна, что она порождает реакцию, сродни Герценовской: «Проклятье вам, проклятье!! И если возможно – месть!!!». А этого мало, этого недостаточно. Тот же твой Мазуров[12] – на больничной койке, это же не просто «злодей», «насильник»; есть в его аргументах, в его рассуждениях некоторый резон. И твой генерал Радзиевский[13] – по-своему «честный» человек, верный присяге, «деревенский мальчишка», воспитанный в системе координат своей страны. И многие другие, «простые» что называется, люди, отнюдь не из трусости, не из корысти, не по «злобе» одобрившие акцию кремлевской номенклатуры… Иначе говоря, тебе удалось показать громадное сопротивление «человеческого материала» всяким реформам и нововведениям. И реформаторам следует,  видимо, это учитывать и учитывать самым серьезным образом. Иначе они обречены на поражение, на те слезы бессилия, растерянности и горечи, которые так часто проливал симпатичнейший Саша Дубчек.

И в этом контексте – образ Новокшенова. Ведь и в его поведении – большой резон. Не всем и не всегда надо обязательно рвать на груди рубаху и бросаться голой грудью на штыки полицейских…

В общем, Леня, остановлюсь на этих, моих первых впечатлениях от твоей книги.

Да, пожалуй, еще только вот что. Есть в твоей книге одна очень важная линия. Подкрепляющая мой умеренный и слабенький оптимизм. Это твоя дружба (полувековая! в лихолетные годы!) с Зикмундом и Ганзелкой[14] – когда через головы правителей, поверх границ, рубежей, идеологий, цензур, соглядатаев и т.д., и т.д. – люди протягивают друг другу руки и соединяют их в крепком, неразрывном пожатии («это не советская, это моя водка», «это не советский товарищ, а мой друг»…) – перед таким союзом не устоит ни одна деспотия, ни одна тоталитарная система.

Вот это «социально-политическое», «духовно-нравственное» образование – и есть прообраз будущего человеческого общежития. Это – для меня – и есть главная идея и главный мотив твоей книги, дорогой Леня!

Обнимаю тебя. Твой благодарный читатель Григорий Водолазов».

И адресат не замедлил откликнуться:

«Дорогой Гриша, я так взволнован твоим умным и сердечным письмом, что, боюсь, мне не хватит слов выразить всю меру благодарности за понимание, вернее – за наше со-понимание происшедшего. Я только корю себя за недогадливость гораздо раньше озаботить тебя знакомством с каким-либо предыдущим моим книжным опытом, не гордыни ради, а исключительно как предлогом, чтобы узнать ближе тебя  и порадоваться обретению, как бы это произнести без юношеского пафоса, ну, скажем, единомышленника. По счастью, такое обретение не бывает запоздалым.

Знаешь, что особенно тронуло меня в твоем письме? На книгу были рецензии, отклики, в том числе уважаемых мною и близких мне людей, но ты первый из прочитавших книгу так тонко уловил самую суть, тревожившую меня, дойдет или не дойдет, – что это не об институтах власти, не о народах, даже не об идеалах, не столько обо всем этом, а об отношениях между людьми, об отношениях, на которых все остальное или держится или валится. А если совсем конкретно, я сел писать, чтобы – никак тут не избежать высокопарных слов – исполнить свой долг перед двумя дорогими мне людьми, для которых эти события оказались куда как мучительнее и разрушительнее, чем для моих друзей и для меня.

Вот, написал книгу, и как снял с души тяжелый крест, все эти годы мне не дававший покоя. Поверь, эти два человека – одни из самых порядочных, благородных, во всех смыслах красивых людей, каких я встречал в жизни. Иржи Ганзелки уже нет в живых, а Мирославу Зикмунду через три недели, точнее 14 февраля, исполняется 90 лет. Я счастлив, что он, хотя и подслеповатыми уже глазами, но прочитал мою книгу.

Впрочем, что я тебе пишу, ты все это прекрасно знаешь по опыту работы над своей книгой, так густо населенной близкими тебе чудесными людьми. Не помню, кто сказал, что самая красивая на свете поверхность – женское лицо. Я бы чуть расширил – лица людей, которых любишь.

Гриша дорогой, я знаю, как ты чудовищно занят, и очень ценю, что ты все же нашел время не только прочитать, продумать, прочувствовать  книгу, но и написать вдохновляющее письмо, которое для меня как неожиданная подзарядка моих старых и уже иссякающих батарей.

Разумеется, я буду рад повидать Сашу и познакомиться с вашим другом Ю.А. Красиным, только договоримся о времени.

Сердечное спасибо тебе!

Самые добрые пожелания твоей милой семье.

Обнимаю, твой  Леонид Шинкарев»

Примечания:

1. Водолазов Г. От «социализма» к «реальному гуманизму». «Об идейной эволюции социалиста-шестидесятника» / Социализм-21. 14 текстов постсоветской школы критического марксизма. М., 2009. С. 517-614.
2. Водолазов Г. От Чернышевского к Плеханову (об особенностях социалистической мысли в России). М., 1969.
3. Водолазов Г. Диалектика и революция (методологические проблемы социальной революции). М., 1975
4. Водолазов Г. Кто виноват, что делать и какой счет? / Иного не дано. М., 1988. С. 441-467.
5. Водолазов Г. Дано иное. От номенклатурного социализма к номенклатурной демократии М., 1996.
6. Водолазов Г. Идеалы и идолы. Мораль и политика: история, теория, личные судьбы. М., 2006.
7. Медведев Р. К суду истории: генезис и последствия сталинизма. Нью-Йорк, 1974.
8. Овечкин В. Районные будни // Новый мир, 1952-1956.
9. Шинкарев Л. Я это всё почти забыл… Опыт психологических очерков событий в Чехословакии в 1968 году. М., 2008.
10. В 1960-е гг. собкор газеты «Известия» в алтайском регионе.
11. Красин Юрий Александрович (род. 1929). Доктор философских наук, г.н.с., руководитель Центра анализа социально-политических процессов ИС РАН.
12. Мазуров Кирилл Трофимович (1914-1989). Во времена Пражской весны был Первым заместителем Председателя Совмина СССР, координировал деятельность войск стран-членов ОВД в Чехословакии. Псевдоним «Полковник Трофимов».
13. Радзиевский Алексей Иванович (1911-1979). Генерал армии. После окончания ВОВ занимал различные должности в Северной группе войск в Польше, а затем возглавлял Главное управление военно-учебных заведений МО СССР и Военную академию им. М.В. Фрунзе.
14. Зикмунд Мирослав (Zikmund Miroslav, род. 1919 г.), Ганзелка Иржи (Hanzelka Jiří, 1920-2003). Чешские путешественники, журналисты писатели. В 1963 году И. Ганзелка вступил в КПЧ, был представителем реформаторского крыла в партии. После событий Пражской весны М. Зикмунд и И. Ганзелка были изгнаны из союза чехословацких писателей, их работы не печатались.

Научный альманах "Варианты". Социально-гуманитарные исследования. № 1. М., 2009, С. 107

Комментариев нет:

Отправить комментарий