вторник, 17 января 2012 г.

Большевистская революция в оценках "Социалистического вестника" начала 1920-х гг.

Александр ГАВРИЛОВ

Произошедшая более 90 лет назад в России Октябрьская социалистическая революция 1917 г. стала важнейшим событием, повлиявшим на ход как мировой, так и отечественной истории в XX веке. Именно под ее воздействием претерпевала изменения политическая обстановка в большинстве стран планеты, укрепились социал-демократические и коммунистические партии, а идеи общественной справедливости воплотились в создании и укреплении в развитых капиталистических странах эффективных государственных систем социальной поддержки граждан. Однако при наличии безусловных социальных завоеваний, направленных на улучшение положения малоимущих слоев населения, Октябрьская революция 1917 г., как известно, породила в нашей стране в результате установления большевистской диктатуры тоталитарный политический режим. Оценка этого режима в нашей историографии и публицистике остается неоднозначной. С одной стороны, в заслугу ему ставят сохранение единого, мощного государства, проведение индустриализации, превращение СССР в одну из крупнейших промышленных и военных держав к середине XX столетия, сыгравшую главную роль в разгроме германского фашизма. С другой стороны, созданный в результате большевистской революции тоталитарный политический режим стал виновником гибели десятков миллионов как правило, лучших, наиболее образованных, активных и трудолюбивых наших соотечественников, подвергшихся жестоким репрессиям в 1920-х - начале 1950-х гг. Кроме того, большевистский политический режим в конце 1940-х гг. породил в освобожденных Красной Армией странах Восточной и Юго-Восточной Европы и в ряде других государств родственные ему тоталитарные режимы, просуществовавшие около сорока лет. Несмотря на то, что Советское государство не существует уже почти два десятилетия, споры о последствиях революции и установления большевистской диктатуры не утихают до сих пор.

В этой связи представляется интересным анализ оценок советской пролетарской диктатуры, данный в первое пятилетие ее существования в прошлом соратниками большевиков по Российской социал-демократической рабочей партии – меньшевиками, совместно с ними боровшимися против самодержавно-монархического государственного и общественного строя, но не принявшими в стремлении к социализму отказа от демократии и перехода к жесткой диктатуре. Оценки установившегося в Советской России политического режима лидеры и видные теоретики меньшевизма, вынужденные уехать зарубеж, помещали на страницах выходившего в эмиграции «Социалистического вестника».

В канун пятилетия революции в 1922 г. редакция «Социалистического вестника» с горечью писала, что «если большевистская диктатура есть наше постыдное настоящее, то коммунистическая революция есть уже наше прошлое, в основном ликвидированное нашей диктатурой». Впрочем, в меньшевистской печати встречались и не столь пессимистические оценки итогов революции. В частности, на страницах «Вестника» обращалось внимание и на «незаконченность российской революции и нерешенность основного ее вопроса – ограждение аграрного переворота от реставрационных поползновений»[8,4].

В свою очередь, попытки разобраться в причинах революции привели меньшевистскую эмиграцию к выводу, что «октябрьский переворот произошел и мог произойти только в результате увлечения большинства активных элементов пролетариата лозунгами большевизма». Спустя пять лет после переворота меньшевики продолжали утверждать, что они отказались от свержения власти большевиков, дабы не вступать в гражданскую войну с «той значительной частью пролетариата, которая эту власть поддерживала». В конце 1922 г. меньшевики в своей массе считали политику отказа от вооруженной борьбы с Советской властью в годы гражданской войны единственно верной. Более того, и с переходом к нэпу Ю.О. Мартов поддержал П.Б. Аксельрода с его отрицательным отношением к восстанию против большевистской диктатуры. Он считал, что при сложившейся политической конъюнктуре «ликвидация большевизма путем вооруженного восстания произойдет при таком соотношении сил, которое обеспечит плоды такого свержения большевизма не за пролетариатом и демократией, а за буржуазной контрреволюцией». То есть Мартов исходил из реального соотношения сил, а не из принципиального неприятия идеи восстания [4-5;7,3].

Однако Мартов критиковал Аксельрода за недооценку действительного влияния большевиков на широкие слои пролетариата и органической его связи со значительными силами рабочего класса. По мнению лидера левых меньшевиков, в Октябре 1917 г. большевики выразили вполне законное возмущение широких масс пролетариата политикой, которая объективно направлялась, в конечном счете, интересами русской революции, а не военными интересами Антанты. Но из признания роли и исторической неизбежности октябрьского переворота и прогрессивности одной его части, отнюдь, по мнению Мартова, не вытекало примирение с большевизмом, который использовал доверие масс в собственных интересах[7, 3-4].

Мартов не сомневался, что большевики смогли удержаться у власти только потому, что подобно якобинцам взяли на себя и разрешили задачу радикального устранения социальных основ старой монархии. Но в тоже время они использовали свое доминирующее положение для осуществления коммунистической революции, которая по своему характеру была «мужицко-мещанской». При этом, по мнению Мартова, большевики хуже выполняли свою историческую миссию, чем якобинцы, ибо «свойственную им ограниченность методов и утопизм уравнительных» целей бедноты дополнили «двойным утопизмом организации коммунистического хозяйства на основе этой поравненной бедноты». Для крестьянства социальной утопией стал уравнительный аграрный режим и «возможно меньшее социальное неравенство при сохранении раздробленного самостоятельного хозяйства». Тогда как утопия пролетариата состояла в стремлении низвергнуть частную собственность на средства производства «на такой стадии общественного развития, когда для подобного преобразования нет в наличности ни технических, ни экономических, ни социальных предпосылок». То есть это была утопия немедленного и полного коммунизма. Первоначально, большевизм, вставший во главе революции, благодаря переходу на его сторону крестьян, приспособился к их утопическим чаяниям. Но после между двумя видами утопизма большевики выбрали коммунистический утопизм, что и привело страну к экономической катастрофе. В свою очередь, «утопизм преследуемых социальных задач» и резкое противопоставление интересов рабочих и крестьян стали причиной террористического режима и партийной диктатуры[6, 2-3;7,3-5].

Более благоприятным для пролетариата, нежели «принудительно-организованное» хозяйство, был бы государственный капитализм с широкой социальной политикой[7,6]. Но социальной, по мнению Мартова, может считаться только та революция, которая стремится не только отстранить от политического господства отживший класс, но и лишить его роли в народном хозяйстве, которую он удерживает за собой с помощью захваченной им государственной власти. В этом смысле Февральская революция 1917 г. была социальной, но свержение абсолютизма и дворянского господства с самого начала совершалось под знаком «политического господства пролетариата». Именно этим Мартов объяснял стремление революции раздвинуть ее буржуазно-демократические рамки и «наложить руку» на капиталистическую собственность.

Аргументы оппонентов Мартова справа также имели свою доказательную логику. В частности, С. Иванович подчеркивал, что революция была «не полирующей кровь забавой и не профессиональным влечением, а тяжелым неизбежным кризисом», к которому надо быть готовым во «всеоружии ясных целей, ясной, соответствующей историческому моменту, социально-политической программой и трезвой, учитывающей соотношение общественных сил, тактикой». Автор считал неприемлемым для социал-демократов «делать» революции и готовить вооруженные восстания, ставя в этом отношении большевиков на одну полку с бланкистами. Одновременно он критиковал и линию официального меньшевизма, для которого была характерна надежда на замену революции эволюцией. По мнению Ивановича, тот, кто «вещает о невозможности в России революционного свержения советской власти, тот тем самым пророчит России смерть». Для него пути развития России были жестко предопределены: «или революция или интервенция: третьего пути нет». При этом автор неоднократно пояснял: «Мы не делаем революции, но мы революционизируем сознание масс» [3,130].

Меньшевистские авторы сохраняли положительные оценки Февральской революции как продолжения революции 1905 г., ставившей задачи как разрушительные (уничтожение самодержавия и помещичьего землевладения), так и созидательные (утверждение демократической республики). По мнению меньшевиков, основные разрушительные задачи революции были выполнены бесповоротно. Но «расплата оказалась тем больше, что неорганизованная, политически некультурная масса вынесла на своих плечах к власти партию, в которой величайшие социально-политические иллюзии сочетались с величайшей неразборчивостью в средствах - партию большевиков», которая воздвигла здание своей партийной диктатуры. При этом меньшевики подчеркивали двойственный характер большевистского режима. С одной стороны, утопическая диктатура большевиков была революционной, поскольку «укрепляла отмеченные завоевания революции и, так или иначе, руководила борьбой масс, отстаивавших эти завоевания». С другой стороны, она была глубоко реакционной, поскольку «средствами террора и насилия пыталась, во имя утопических целей, преодолеть непреложные законы экономического развития» [10,1-2].

Однако Мартов опасался той «вредной роли», которую способна сыграть диктатура, если ей удастся внушить «темным слоям пролетариата и крестьянства» веру в то, что их интересы могут быть защищены от посягательств имущих классов методом полицейской опеки «сильной власти»». Юлий Осипович не сомневался, что в стране с «вековой традицией рабской веры в благодетельную государственную власть» своеобразным возрождением легенды о «мужицком царе», в конечном счете, воспользуются антипролетарские элементы. В перспективе нация, «переросшая буржуазную демократию», получила бы «в награду диктатуру комячеек», но нации, «не доросшей» до буржуазной демократии, «суждено будет преклониться перед бонапартистским тираном» [5,7].

Для подобных заключений были основания, учитывая значение в развитии русской революции личностного фактора, то есть связи устойчивости большевистского режима с «личностью председателя Совнаркома». Так, Ф. Дан полагал, что «острота противоречий, созревших под крышею большевистского режима», достигла уже той степени, когда «лишь инерция исторически омертвевшей традиции, воплощенной в личности «вождя», поддерживает неустойчивое равновесие» советской власти. В свою очередь, «непосредственно уход Ленина» развяжет борьбу клик внутри коммунистической партии. Прав-да, Дан был уверен, что ни одна из них не сможет сыграть роль «железного обруча», так как не обладает тем «обаянием и доверием», которые дала Ленину вся его предшествующая деятельность. Считая «коммунистическую диктатуру» при нэпе «исторической нелепостью», выход из сложившегося положения он видел или в бонапартистской диктатуре или демократии[1,3].

Материалы эмигрантской печати позволяют говорить, что меньшевики, сплотившиеся вокруг «Социалистического вестника», выступали против большевиков с «открытым забралом», не прячась за позицию беспартийности. То есть социал-демократия, тактическими лозунгами которой стали «Свобода выборов в Советы» и «Долой диктатуру большевиков», бросила открытый вызов коммунистической идеологии и практике[9,2-3].

Еще более жесткую позицию в отношении установившегося в Советской России деспотического режима занимала редколлегия журнала « Заря », оценивавшая большевистский переворот 1917 г. как контрреволюцию. Признавая, что «любой деспотический режим может держаться очень долго», сплотившиеся вокруг журнала социал-демократы были уверены, что «большевистская власть не жилец на этом свете». В своих расчетах они исходили из того, что «режим, держащийся на распределении и расточении до него созданных благ, должен с треском провалиться» [11,223-224].

В своих теоретических построениях и практических предложениях правые меньшевики ссылались на авторитет В. Засулич, еще в феврале 1918 г. писала о незавершенности политической революции 1917 г., которую внезапно «настиг контрреволюционный переворот» большевиков. Весомым и актуальным аргументом для правого крыла РСДРП были рассуждения Засулич об опасности расцвета милитаризма во всем мире, «который отодвинет в туманную даль всякую возможность социализма» [2,285-286].

После пяти лет нахождения большевиков у власти в России проблема оценки «социалистической революции» по-прежнему находилась в центре внимания меньшевистской публицистики. Но в отличие от первых оценок большевистского Октября акцент стал делаться не на само вооруженное восстание, а на его последствия политические (отказ от демократии и установление «полицейской диктатуры») и экономические (невозможность налаживания эффективного народного хозяйства).

Подводя итоги анализа меньшевистских оценок последствий установления большевистского режима в России необходимо, на наш взгляд, заключить следующее. Вследствие неоднородности политического спектра меньшевистской эмиграции начала 1920-х гг., порожденной всей предшествующей историей меньшевизма, указанные оценки не могли быть едиными. Наименее верными и точными оказались оценки и прогнозы правых меньшевиков, последователей первого русского марксиста Г.В. Плеханова, группировавшихся вокруг редколлегии журнала «Заря» и В. Засулич. Их выводы об исключи-тельно контрреволюционной сущности раннего большевистского режима начала 1920-х гг. представляются небесспорными, а прогнозы относительно его скорого краха опровергла сама последующая история.

Наиболее точными и объективными представляются оценки большевистской диктатуры и ее последствий, сделанные Ю.О. Мартовым и его сторонниками, сумевшими в результате глубокого анализа ситуации увидеть и охарактеризовать определенный утопизм режима, его противоречие объективным экономическим законам развития общества. В то же время Ю.О. Мартов трезво оценивал реальные причины массовой поддержки большевистской диктатуры среди рабочих и части крестьян и обосновывал сознательный отказ меньшевиков от участия в вооруженной борьбе против Советской власти.

Примечания:

1. [Дан Ф.] Ф.Д. Болезнь режима // Социалистический вестник. 1922. № 13/14.
2. Засулич В. Социализм Смольного // Заря. 1922. Берлин. № 9/10.
3. Иванович Ст. Надо выбирать // Заря. Орган социал-демократической мысли. 1922. Берлин. № 5.
4. Кучин (Оранский) Г. О нашей партии // Социалистический вестник. 1922. № 18.
5. Мартов Л. Диалектика диктатуры // Социалистический вестник. 1922. № 3
6. Мартов Л. На пути к ликвидации // Социалистический вестник. 1921. № 18.
7. Мартов Л. По поводу письма тов. П.Б. Аксельрода // Социалистический вестник. 1921. № 8.
8. Некоторые итоги // Социалистический вестник. 1922. № 17
9. Продолжайте // Социалистический вестник. 1921. № 8
10. Пятая годовщина революции // Социалистический вестник. 1922. № 5
11. Юбилей русской контрреволюции // Заря. 1922. Берлин. № 8.

Вестник МГОУ. Серия "История и политические науки". № 1. М., 2009. С. 93-98.

Комментариев нет:

Отправить комментарий